Донецкая земля известна не только своей богатой историей и трудовыми традициями, но и духовным наследием. Здесь просиял целый сонм подвижников веры — священнослужителей, монахов и мирян, чья жизнь стала свидетельством верности Христу. Среди них есть святители и преподобные, мученики и праведники, и каждый из них по-своему являл духовную силу православной веры. Особое место в этом ряду занимает имя баронессы Наталии Модестовны Фредерикс — удивительной женщины, чья судьба соединяет в себе благородство, милосердие и тихий христианский подвиг.

30 марта 2026 года исполнилось сто лет со дня мученической кончины прославленной в лике святых исповедницы нашего края, баронессы Наталии Модестовны Фредерикс. Память о ней продолжает жить и сегодня. Она — реальное свидетельство того, что святость нередко проявляется не в громких событиях, а в повседневном служении ближним, в способности сохранить верность Богу даже тогда, когда весь привычный мир рушится.

Будучи представительницей высшего света столицы империи, она принадлежала к кругу людей, близко соприкасавшихся с царской семьёй. Однако постепенно в её жизни всё более важное место занимали вера и деятельная любовь к ближним.

Эта готовность к служению, проявившаяся ещё в годы её молодости, когда юная баронесса принимала участие в благотворительных базарах и ярмарках — в пользу бедных, для которых своими руками изготавливала поделки, и в пользу Церкви и церковно-приходских школ, на которых продавала купленные на собственные средства иконы и духовную литературу, особенно проявилась во время Первой мировой войны.

Подобно многим женщинам того времени, в том числе из дворянских семей, она, пройдя медицинскую подготовку, стала сестрой милосердия. Для неё это было не просто гражданским долгом, но выражением глубокой христианской любви. Она помогала раненым, ухаживала за больными и старалась поддерживать людей, оказавшихся в тяжёлых обстоятельствах.

Переломные события начала XX века изменили судьбу страны и судьбы миллионов людей. После октябрьского переворота 1917 года прежний мир исчез. Многие представители дворянства оказались перед лицом тяжёлых испытаний. Не избежала их и Наталия Модестовна. В 1924 году она была арестована и приговорена к заключению в Соловецком лагере особого назначения.

Однако даже в тяжёлых условиях каторги она продолжала жить согласно с теми же духовными принципами, которыми руководствовалась всю жизнь. По воспоминаниям современников, она помогала больным заключённым, поддерживала людей словом и делом, старалась облегчить страдания тех, кто находился рядом.

Когда на Соловках вспыхнула эпидемия тифа, она добровольно вызвалась ухаживать за заболевшими в тифозном бараке. Помогая другим, она сама заразилась тифом и вскоре скончалась. Её земной путь завершился в 1926 году.

Именно этот тихий подвиг милосердия и стал главным свидетельством её веры. Для православных её жизнь — пример того, как христианская жертвенная любовь проявляется в конкретных делах сострадания и помощи.

Сегодня, спустя сто лет, память о баронессе Фредерикс важна не только как историческое воспоминание, — её жизненный подвиг приобретает новое звучание. В современной церковной жизни всё активнее возрождается служение сестёр милосердия.

Во многих епархиях создаются сестричества, которые помогают больным, пожилым людям, нуждающимся и тем, кто оказался в трудной жизненной ситуации. Это служение продолжает древнюю традицию благотворительности и напоминает о том, что милосердие всегда было важной частью жизни Церкви.

В этом контексте образ Наталии Модестовны Фредерикс приобретает особое значение. Она сама была сестрой милосердия, и её жизнь может быть вдохновляющим примером для тех, кто сегодня посвящает себя этому служению. Её тихий подвиг напоминает, что истинное милосердие рождается из глубокой веры и любви к человеку.

Поэтому память о ней важна не только как историческое воспоминание. Она может стать духовной опорой и примером для современных сестёр милосердия, для всех, кто стремится служить ближним. В этом смысле её имя по праву может восприниматься как одно из тех, которые вдохновляют и поддерживают современное церковное служение милосердия.

Христианский подвиг святой исповедницы Наталии Соловецкой получил церковное признание: в 1981 году она была прославлена Русской Православной Церковью Заграницей в сонме новомучеников и исповедников.

Особо чтится память Наталии Модестовны на её малой родине — в селе Знаменовка, где в 1864 году она родилась и где все годы проводила очень много времени. Здесь и сегодня сохраняется интерес к её судьбе и духовному подвигу. Также на стене её приходского Никольского храма в селе Петровка Вторая установлена мемориальная доска.

Прошло сто лет со дня её кончины, но её жизнь продолжает говорить современному человеку о простых и вечных истинах — о вере, любви и сострадании. Именно такие судьбы напоминают нам, что даже в самые трудные времена человек способен сохранить свет Христовой любви и передать его другим.

Публикуем полный архив сохранившихся фотографий святой исповедницы. 30 марта на малой родине баронессы — в селе Петровка Вторая — после богослужения, посвящённого её памяти, в Николаевском храме открылась фотовыставка, где все фотографии можно увидеть вживую.

 
http://194.58.104.30/wp-content/uploads/2028/03/photo192026-02-2822-17-25jpg-109x150. http://194.58.104.30/wp-content/uploads/2028/03/photo232026-02-2822-17-25jpg-140x150. http://194.58.104.30/wp-content/uploads/2028/03/photo242026-02-2822-17-25jpg-141x150. http://194.58.104.30/wp-content/uploads/2028/03/photo252026-02-2822-17-25jpg-105x150. http://194.58.104.30/wp-content/uploads/2028/03/photo262026-02-2822-17-25jpg-137x150.

Читайте также:

Святые нашего края: исповедница баронесса Наталья Фредерикс

Исповедница Наталья фон Фредерикс: житие в письмах

Святая исповедница Наталия Фредерикс в 1917–1919 годах

Святая исповедница Наталия Фредерикс: новые факты

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 1. Жизнь до революции: от благотворительницы к сестре милосердия

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 2. Жизнь во время революции: от служения ближним к исповедничеству

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 3. Подвиг исповедничества

Тимофей Иванович Пилявский — горловчанин, прошедший всю Великую Отечественную войну и дошедший до Берлина. Истории его фронтового пути нет в интернет-ресурсах, о самом же герое мы узнали случайно: обнаружив на чердаке дома, где раньше жили его родственники, написанные его рукой треугольные фронтовые письма. В них описан боевой путь Тимофея Пилявского последних двух лет войны, его переживания, радости и надежда на скорую победу.

Из села в город

Письма племяннице Тамаре Михайловне Костенко, отцу Ивану Пилявскому и другим родственникам Тимофей Иванович писал в Горловку, ул. Лермонтова, 19. Первые из них он присылал из Донбасса, последние фронтовые, ближе к маю 1945го — из Польши, Пруссии, Берлина.

«Я за три года не имел никакого взыскания. Я служу примерным воином. Меня берут в пример молодые, и командование довольно моей службой. Я служу в отборных частях. Где я служу, не всех туда берут, так что я своей службой очень довольный».

На момент написания этих строк молодому солдату 35 лет. Он родился в 1909 году в селе Преображенка Запорожской области. Потом его семья перебралась жить в Горловку. В письмах он вспоминает о том, что в родном селе не было никаких перспектив, кроме как держать сельскохозяйственных животных и возделывать огород. От голода и неустроенности семья переехала в развивающийся промышленный Донбасс и осела в Горловке, на территории нынешнего посёлка Кочегарка (тогда — центр города). Скорее всего, мужчины из этой семьи отправились работать на шахту «Кочегарка». Женщины, как следует из писем, держали стадо коз. Это помогло им выжить в войну.

Пилявские жили по адресу ул. Лермонтова, 19. Родная сестра Тимофея Ивановича — Афанасия — вышла замуж за Михаила Иларионовича Костенко. В почтовой пометке на одном из писем 1944 года значится: «дом разрушен». Затем на треугольных письмах появляется адрес получателя «ул. Лермонтова, 19/2». Возможно, семья восстановила часть разрушенного дома или построила дом по соседству.

После войны дочь Михаила Иларионовича Тамара Костенко, племянница Тимофея Пилявского, к которой он обращается в своих письмах, жила в доме на ул. Лермонтова, 7, до самой своей смерти в 2014 году. Этот дом простоял до 2023 года, когда был повреждён прямым попаданием снаряда.

Из наградного листа Пилявского Т.И.

Фронтовой путь

Когда началась Великая Отечественная война, Тимофею Ивановичу Пилявскому было 32 года. Он был призван Горловским военным комиссариатом на следующий день после вторжения Германии, 23 июня 1941 года, в звании рядового и назначен пулемётчиком. Спустя всего 23 дня, 15 июля 1941 года, он был награждён медалью «За боевые заслуги». Во время выполнения задания по укреплению нашей обороны в районе города Запорожье в составе команды 1213 в этот день Тимофей Пилявский попал под бомбёжку и был ранен.

Оправившись от ранения, с 5 по 10 сентября 1941 года он в составе 50 армии участвовал в оборонительных боях на реке Десна. Принимал участие в форсировании Десны и, уже оказавшись на правом берегу, получил второе ранение.

В мае 1944 года Тимофей Иванович Пилявский поступил в службу охраны штаба и в дальнейшем свой боевой путь проходил в составе 76 отдельного батальона охраны полевого управления Второго Белорусского фронта.

Тимофей Пилявский обеспечивал охрану и безопасность командования топографического отдела штаба, был неоднократно ранен. В одном из последних писем с фронта он также упоминает, что исполнял обязанности полевого повара (возможно, по причине полученных ранений или просто в порядке дежурства).

В письмах 1944 года Тимофей Пилявский упоминает ещё одну полученную награду — медаль «За отвагу». Как следует из документов, к этой награде он был приставлен 24 октября 1944 года. Прошёл Украину, Беларусь и всю Европу до самого Берлина. Последнее письмо с фронта к родным написано им 1 мая 1945 года. В нём он выражает надежду на Победу и скорое возвращение домой.

«Донбасс жил и жить будет»

Первое фронтовое письмо Тимофея Ивановича Пилявского датируется 11 января 1944 года. В нём он упоминает, что состоит на хорошей должности при штабе, получает жалование 25 рублей в месяц, но эти деньги не копит, а уже пожертвовал 100 рублей на нужды обороны. Службу Тимофей Пилявский проходит не очень далеко от дома. Его часто отправляют в командировки в Сталино (будущий город Донецк). У армии на тот момент хорошее снабжение, даже бумаги для писем у солдат достаточно.

Тимофей Пилявский упоминает, что очень хотел бы навестить родных, но отпуск дают всего на десять дней. За это время автор письма успеет лишь доехать до Горловки, а обратно нет, да и в обратную сторону поезда не ходят. За опоздание из отпуска дают пять лет тюрьмы.

В этом же письме он упоминает: «Я сегодня получил большой удар, но это хорошо — век живи, век учись». Возможно, был ранен.

Родственников солдат призывает держаться и не уезжать из Горловки: «Донбасс жил и жить будет». Он с сокрушением упоминает, что одна из родственниц вернулась в село Преображенку Запорожской области, откуда они родом, и опасается, что её там ждёт голод.

«Я должен отомстить»

Следующее письмо он пишет больше чем через месяц — 20 марта 1944 года. «Многоуважаемая сестра Афанасия и Феклуша, а также Михаил Ларионович и ваши дочери Светочка и Томочка! Разрешите мне передать свой боевой привет и пожелать вам всего наилучшего в вашей свободной жизни и службе!»

В нём он просит узнать адрес полицая, убившего его отца:

«Я вас прошу, чтоб вы узнали адрес полицая Степана, я должен всё же ему отомстить за убийство моего отца. Он примазался где-то потом обратно служить, но не хочет, он самострел (совершил). Я об этом узнал, но не точно. Вы должны узнать точно адрес его и дом».

Также упоминает об издевательствах фашистов над военнопленными в Горловке:

«Томочка, ты писала за издевательства над военнопленными, как вы искали и думали, что я попал в плен».

Он упоминает, что его семья держит коз, и это помогло им выжить в голодные годы. «Света, я очень довольный, что вы живете хорошо. Вы ведь пережили за два года голод и холод, и нищету, и всякие поругания от полицаев», — пишет он в другом письме.

«Мы идём вперёд»

На тот момент город Горловка уже полгода как освобождён нашей армией, жизнь в нём восстанавливается, а у солдат появилась возможность писать домой и приезжать в отпуск. По долгу службы Тимофей Пилявский в начале 1944 года побывал в командировке в Горловке и смог повидаться с семьёй:

«Я побыл дома как и не был. Я тебя только и видел вечером. Я даже не успел и наглядеться на всех и поговорить… Не могу забыть, как мы прощались на дороге. Я не мог всего продумать, как был в Сталино».

О себе он пишет, что «пока жив, но нездоров. Я был обратно в командировке и очень простыл, сейчас больной, грип, потом нога правая плохо действует, но ничего, уже немного наладилось. У нас сейчас зима на полный ход, снегу много и морозы».

Болезнь солдата продолжилась и в апреле 1944 года: «Конечно, болею, весна, раны мучат, но ничего, уже налаживается». Это не мешает ему выполнять боевые задания и ездить в командировки. Автор письма вновь был в Сталино, а по пути во второй раз навещал родных в Горловке. От Сталино до Горловки он добирался двое суток.

Он много раз встречается лицом к лицу со смертью, и это побуждает его размышлять о ней: «Мне бы дома помереть, неохота на чужой стороне помирать. Но ладно, людей уже и кости погнили, а я всё жив». Тем не менее, каждое своё письмо он заканчивает оптимистично: «Ожидайте с победой домой».

28 июня 1944 года он пишет письмо из Западной Беларуси. «Феня, ты права, что раны не заживут, а ещё больше болеть начинают». «Скоро войну кончим. Вам, наверное, слышно — мы идём вперёд. Враг отступает с большими потерями. Каждый день он бросает города. Скоро будем на границе, а там и Берлин посмотрим. Ждите с победой. До свидания, ваш брат Тима».

Наша армия продвигается вперёд стремительно. 23 июля 1944 года Тимофей Пилявский уже пишет из освобождаемой Польши:

«У меня жизнь по-старому. Идём на запад. Дорога уж не очень далека до Берлина. Сейчас я уже в Польше нахожусь».

«За брата буду мстить до последнего дыхания»

В то же время солдатам приходится довольствоваться очень скудным пайком: «Света, ты писала, что у вас много фрукты всякой, а я за три года даже не имею представления, какая должна быть фрукта. Только и знаю — бульба есть, но дробненька. Наверное, и я б попробовал хоть сухой фрукты. А то я так втянулся в войну, что забываю и про дом. На этом кончаю, а то надо обедать и браться за автомат. И так уже четвёртый год».

За бои в Польше он получил медаль за отвагу. В чужой стране заразился малярией: «Сегодня меня малярия взяла в оборот».

В августе 1944 года тридцатипятилетний молодой солдат уже описывает себя седым и покрытым морщинами:

«Светочка (Костенко Светлана Михайловна — прим.), я твое письмо с цветами получил, за которое очень благодарю, что ты не забыла дяди. Светочка, я сейчас действительно дядя уже, дед седой, бел, на лбу морщины».

Он упоминает о гибели брата, также призванного служить:

«Живу по-старому, одно только мечтаю: когда я вас увижу, или более мне не придётся вас видать. Ваня тоже мечтал вас видеть, да его мечты враг отнял. Но ничего, Светочка, я за брата буду мстить до последнего дыхания.

Письмо пишу в 6 часов утра на машине. Солнышко всходит, все спят. Тишина. Природа богата, но чужая. Только гонят коров, и я только мечтаю. Наверное, Светочка козочек гонит в стадо. Всё гул моторов — наши соколы летят бомбить Пруссию».

«Врага бьём на его собственной земле»

В конце ноября 1944 года в переписке с семьёй звучит уже полная уверенность в победе:

«Михаил Ларионович (Костенко — прим.), я очень довольный вашим письмом, что вы своим письмом подняли дух мне. И все ваши предположения очень правильны и верны. Я всё же думаю, что мы с вами скоро будем праздновать победу над лютым врагом… Михаил Ларионович, выпей за меня стакан вина и спой песню, как, бывало, пели мы с вами. Извините, что мало пишу. Времени нет никак, всё время идёт на разгром врага».

Его ждёт важное боевое задание:

«После праздника я должен написать очень радостное письмо или очень печальное, из двух одно, но так не должно быть, как есть».

И вот долгожданное посленовогоднее письмо, датированное 13 февраля 1945 года — о том, что им удалось продвинуться и полностью освободить захваченные фашистами территории:

«Жисть моя боевая идёт вперёд. Врага бьём на его собственной земле. Недалёк тот день, что враг будет добит. Тогда будем жить веселей, кто будет жив».

Следующее письмо автор пишет 4 апреля 1945 года. Писать «не было времени никак, выполнял боевое задание, за которое получил благодарность от командования». «Одно что, вы, наверное, по радио слыхали, мы в Гданьске, мы в Видне (Вене — прим.), скоро будем в Берлине. Это мы, не кто-нибудь».

Последнее фронтовое письмо — из Берлина. Оно датировано 1 мая 1945 года. Автор поздравляет родных с праздником 1 мая и пишет:

«У нас уже тепло, весна. Скоро приеду к вам. Вам, наверно, слышно наши победы и где мы сейчас, уже в Берлине. А раз в Берлине, значит, войну кончаем. Немцы сдаются в плен со своими генералами. Мы сейчас бьём с воздуха и на воде, и на земле, и под землёй, в метро, и на чердаках. Зверь не сдаётся живым, его надо добить. А мы добьём. У нас всё для этого есть. Света, погода у нас сейчас — тепло, сады цветут».

Это последнее сохранённое родными письмо Тимофея Ивановича с фронта. Больше он писем не писал, а спешил сам навстречу к ним, чтобы вместе отпраздновать Победу.

Скромный подвиг Михаила Костенко

Из ещё одного фронтового письма, написанного неизвестным отправителем, известно, что во время оккупации Донбасса престарелый Михаил Иларионович Костенко приютил солдата, возможно — его знакомого, имя которого осталось неизвестным, и укрыл его от врага в своём доме. Этот солдат после освобождения Донбасса поступил служить в конницу, так как до этого имел большой опыт обращения с лошадьми и любовь к ним. В кратком письме он благодарит Михаила Иларионовича за его подвиг. Из письма ясно, что оно не было единственным: между укрытым солдатом и Михаилом Иларионовичем была тёплая дружеская переписка.

Письмо от неизвестного отправителя:

17/III.1945 года

«Очень благодарен я вам за внимание, Михаил Иларионович, вы еще раз мне подтвердили, какая у вас милая душа. Точно так, как вы мне дали уют (приют — прим.) и скрыли от врага в те жуткие дни, вы и сейчас проявляете чуткое отношение. Я сейчас припоминаю, как ваши женщины, вплоть до Светочки, отделяли мне внимание и уделяли даже тот мизерный кусочек хлеба. За всё это я вам ещё раз благодарю.

Живу очень хорошо. Уже на должности, т.е. в части. Добился опять в конницу, так что за Буланным скучать не приходится. Дорогие, я вам уже писал, что после ранения у меня палец на левой руке не сгибается. Я немного дальше от передка, а позже пойду дорубать клинком фрицев. Нахожусь в Восточной Пруссии».

Тамара Ивановна Костенко, рождённая 4 августа 1927 года, умерла 30 апреля 2014 года. Новые владельцы дома отправили бережно хранимые ею фронтовые письма на чердак. Там они находились много лет под слоем пыли и были случайно обнаружены последующими владельцами во время попадания в дом снаряда в 2023 году, когда была разрушена крыша. Письма будут переданы в музей.

Публикуем заключительную часть книги протоиерея Алексия Попова о святой исповеднице нашего края.

Ссылка

1 октября 1924 года она прибыла в Кемский пересыльный пункт, о чём свидетельствует регистрационная карточка. Со всех концов страны осуждённых доставляли сюда, чтобы затем переправлять на Соловки. Располагался пункт в бывших казарменных и складских помещениях, возведённых английскими солдатами в период Гражданской войны.

По свидетельству заключённых, то было ужасное место. За колючей проволокой и высокими заборами стояли длинные деревянные бараки, везде царила антисанитария, узники буквально по колено утопали в грязи. Среди всего этого хаоса и беспорядка находился кое-как построенный женский барак, разделённый переборками на несколько небольших отсеков.

Первая комната была обустроена под кухню, во второй вдоль стен стояли лавки для отдыха заключённых — здесь они проводили почти целый день. Третья комната была самой большой, но одновременно и самой тесной. Никакого отопления, кроме маленькой буржуйки на кухне, не было.

Наталью Модестовну привезли сюда уже в самом конце навигации, когда морем ещё можно было доплыть до Соловецких островов.

Из личного дела святой исповедницы следует, что в СЛОН она прибыла 25 октября 1924 года и была определена в первое отделение лагеря, где концентрировалась основная масса заключённых. Размещалось оно в стенах монастыря в Кремле; женщины содержались в отдельном бараке в бывшей монастырской гостинице. (Этот барак сохранился до наших дней. На первом этаже сейчас живут трудники монастыря, а на втором —жители посёлка Соловецкий, к обители никакого отношения не имеющие.) В это время Наталье Модестовне шёл 61-й год.

Свидетелем её подвига был писатель Борис Николаевич Ширяев (†1959), отбывавший срок на Соловках одновременно с нею. Впервые свою статью о баронессе Фредерикс «Подвижница (отрывок из воспоминаний)» он написал в Крыму, и напечатана она была 11 июня 1943 года в оккупированном немецко-румынскими войсками Симферополе в газете «Голос Крыма». В книге «Неугасимая лампада», законченной в 1950 году (издана в 1954-м) Ширяев посвятил ей целую главу под названием «Фрейлина трёх императриц». И хотя автор, как и некоторые другие узники Соловков, принимал героиню своего повествования за другую баронессу — «сестру министра самого пышного в Европе двора» Марию Петровну Фредерикс (на самом деле скончавшуюся в Ялте ещё в 1903 году), однако обстоятельства лагерной жизни Натальи Модестовны и её смерти воспроизвёл весьма точно, что подтверждается и другими воспоминаниями. А слово «фрейлина» стало прочно ассоциироваться с нею, хотя документального подтверждения того, что она была фрейлиной, не имеется.

Соловки. Вид с моря. Почтовая карточка, изданная Бюро Печати Управления СЛОН не позже 1936 г.

Жизнь на каторге

По свидетельству Ширяева, основными видами «женского» труда в Соловецком лагере были работа в прачечной, в канатной мастерской на торфоразработках и на кирпичном заводе. Тяжелейшее занятие — формовка и переноска сырца — по названию популярной дворовой песни «весело» именовалось «кирпичиками». Чтобы избежать его, женщины пытались всеми правдами и неправдами уговорить лагерное начальство. Те же, кто попадал на кирпичный завод, через два-три месяца катастрофически подрывали своё здоровье. Баронесса Фредерикс ни о чём лагерное начальство не просила и тотчас по прибытии была назначена на «кирпичики».

Можно лишь догадываться, каково было не привыкшей к подобному женщине на седьмом десятке лет подымать двухпудовый груз. «Её товарки по работе ликовали:

— Баронесса! Фрейлина! Это тебе не за царицей хвост таскать! Трудись по-нашему! — хотя мало кто из них действительно трудился до Соловков.

Они не спускали с неё глаз и жадно ждали вопля, жалобы, слёз бессилия, но этого им не пришлось увидеть. Самообладание, внутренняя дисциплина, выношенная в течение всей жизни, спасли баронессу от унижения. Не показывая своей несомненной усталости, она доработала до конца, а вечером, как всегда, долго молилась, стоя на коленях перед маленьким образком.

Моя большая приятельница дней соловецких, кронштадтская притонщица Кораблиха, баба русская, бойкая, зубастая, но сохранившая „жалость“ в бабьей душе своей, рассказывала мне потом:

— Как она стала на коленки, Сонька Глазок завела было бузу: „Ишь ты, Бога своего поставила, святая какая промеж нас объявилась“, — а Анета на неё: „Тебе жалко, что ли? Твоё берёт? Видишь, человек душу свою соблюдает!“ Сонька и язык прикусила.

То же повторялось и в последующие дни. Баронесса спокойно и мерно носила сырые кирпичи, вернувшись в барак, тщательно чистила своё платье, молча съедала миску тресковой баланды, молилась и ложилась спать на свой аккуратно прибранный топчан. С обособленным кружком женбарачной интеллигенции она не сближалась, но и не чуждалась и, как и вообще не чуждалась никого из своих сожительниц, разговаривая совершенно одинаковым тоном и с беспрерывно вставлявшей французские слова княгиней Шаховской, и с Сонькой Глазком, пользовавшейся в той же мере словами непечатными. Говорила она только по-русски, хотя „обособленные“ предпочитали французский» (Ширяев Б. Н. Неугасимая лампада. — М.: Столица, 1991, с. 280).

Прибытие этапа в КемПерПункт. Кадр из документального фильма «Соловки» (Совкино, 1928 г. Режиссёр А. Черкасов).

В один барак селили женщин самого разного социального происхождения. Здесь были и державшиеся обособленно аристократки, много было уголовниц — наркоторговок, контрабандисток и притонодержательниц.

О том, как трудно приходится на каторге человеку из высшего общества, писал Ф. М. Достоевский: «Нравственные лишения тяжелее всех мук физических. Простолюдин, идущий в каторгу, приходит в своё общество, даже, может быть, ещё в более развитое. Он потерял, конечно, много — родину, семью, всё, но среда его остаётся та же. Человек образованный, подвергающийся по законам одинаковому наказанию с простолюдином, теряет часто несравненно больше его. Он должен задавить в себе все свои потребности, все привычки; перейти в среду для него недостаточную, должен приучиться дышать не тем воздухом… Это — рыба, вытащенная из воды на песок… И часто для всех одинаковое по закону наказание обращается для него в десятеро мучительнейшее. Это истина… даже если б дело касалось одних материальных привычек, которыми надо пожертвовать» (Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 тт. Т. 3. — Л.: Наука, 1988, с. 68).

Но Наталья Модестовна и вблизи трона, и в своём имении, и в женбараке была одной и той же — с чувством собственного достоинства и неразрывно связанным с ним уважением к человеческой личности, предельным самообладанием и глубоким сознанием своего долга.

К окружающим она относилась доброжелательно, вне зависимости от того, кто перед ней — аристократка или воровка. Сама же она оставалась аристократкой в лучшем значении этого слова. И в лагере, в смраде и хаосе женской ругани и потасовок она была той же, какой её видели при дворе. Став каторжанкой, она смирилась со своей участью, приняла волю Божию о себе как крест, который следует нести без ропота, слёз и жалоб, не оглядываясь назад. Поначалу каторжанки издевались над ней, завидуя её прошлой жизни, но со временем выпады против баронессы повторялись всё реже.

Окончательный перелом наступил после того, как Наталью Модестовну выбрали на должность уборщицы камеры. Уборщица следила за порядком в женбараке, носила дрова, воду, топила печь, — по сравнению с «кирпичиками» работа была нетяжёлой, но требовала аккуратности и ответственности. Для неё такое назначение было милостью.

Соловки. В женском корпусе

«Заняв определённое социальное положение в каторжном коллективе, баронесса не только перестала быть чужачкой, но автоматически приобрела соответствующий своему „чину“ авторитет, даже некоторую власть, — писал Б. Н. Ширяев. — Сближение её с камерой началось, кажется, с консультации по сложным вопросам косметических таинств, совершающихся с равным тщанием и во дворце, и на каторге. Потом разговоры стали глубже, серьёзнее… Нарастающее духовное влияние баронессы чувствовалось в её камере всё сильнее и сильнее. Это великое таинство пробуждения Человека совершалось без насилия и громких слов. Вероятно, и сама баронесса не понимала той роли, которую ей назначено было выполнить в камере каторжного общежития. Она делала и говорила „что надо“, так, как делала это всю жизнь. Простота и полное отсутствие дидактики её слов и действия и были главной силой её воздействия на окружающих» (Ширяев Б. Н. Неугасимая лампада, с. 283).

Ещё об одном эпизоде упоминает вскользь летописец первых лет СЛОНа генерал И. М. Зайцев: «Семейные командиры соловецкого полка берут арестанток из числа высшей аристократии к себе в качестве бонн и гувернанток к своим детям. Так, например, баронесса Фредерике (так в тексте. — Авт.) была гувернанткой, а также некоторые другие аристократки. Курьёзно, что высшие аристократки должны воспитывать коммунят» (Зайцев И. М. Соловки: Коммунистическая каторга или место пыток и смерти. Из личных страданий, переживаний и впечатлений. — Шанхай: Слово, 1931, с. 31–32).

Служение умирающим

Соловки. Лазарет. Утренний обход врача. 1924 г.

В начале 1926 года на Соловках вспыхнула страшная эпидемия сыпного тифа, срочно понадобились сёстры милосердия. Начальница санитарной части Соловецкого лагеря М. В. Фельдман не хотела назначать на эту смертельную работу силой. Она пришла в женбарак и уговаривала обитательниц идти добровольно, обещая жалование и хороший паёк. Женщины стояли молча. Желающих не нашлось и тогда, когда врач взывала к совести, прося помочь умирающим. В это время в барак вошла Наталья Модестовна и, узнав в чём дело, сразу же предложила свою кандидатуру. Фельдман поинтересовалась её образованием и опытом работы, на что та ответила: «Я работала три года хирургической сестрой в Царскосельском лазарете». Вслед за нею записалось ещё несколько женщин, среди которых, однако, не было ни одной из аристократок, хотя те много говорили о христианстве и своей религиозности.

Баронессу Фредерикс назначили старшей медсестрой. Это давало ей возможность быть подальше от больных, но она ею не пользовалась, а работала днём и ночью так же тихо и спокойно, как таскала кирпичи на заводе, так же аккуратно, как несла свои дежурства при императрице. Работа была тяжёлой, персонала не хватало, больные лежали на полу на деревянных стружках, и сёстры руками выгребали из-под них нечистоты…

«Это её последнее служение было не самоотверженным порывом, но следствием глубокой внутренней культуры, воспринятой не только с молоком матери, но унаследованной от ряда предшествовавших поколений» (Ширяев Б. Н. Неугасимая лампада, с. 285). Приумноженных, добавим мы, на пути духовного возрастания в молитве, вере и жертвенной любви.

Сохранилось уникальное свидетельство Александры Сергеевны Анзеровой, работавшей в тифозном бараке вместе с Натальей Модестовной. Приведём его полностью.

Соловки. Лазарет. В женской палате. 1924 г.

«Зима 1925/26 года принесла много жертв. В декабре появились первые известия о заболевших брюшным тифом. Эпидемия вспыхнула сразу в нескольких местах. Небольшое помещение лазарета было вымыто и подготовлено для новых больных. Врач уехал на осмотр больных на Анзер (в 20 километрах от монастыря) и вернулся оттуда с высокой температурой и ярко-красными пятнами на груди. Так болезнь попала к нам. Пожилая баронесса Ф[редерикс] и я попросили разрешения ухаживать за больными и, получив его, отправились в тифозный изолятор.

Я никогда не забуду трёх первых больных, которые лежали вместе в одной комнате. Одним из них был австрийский врач, который, будучи военнопленным, жил в Сибири, другим — молодой карманник, а третьим — епископ.

Епископ Агапит лежал на деревянном каркасе с мешком соломы. Под подушкой у него я заметила маленький свёрток. Это был чистый носовой платок, в котором были завернуты епитрахиль и записка. Я прочла её: «Прошу покрыть меня на собственных похоронах этой епитрахилью». Я положила свёрток обратно. (Прим. — речь может идти о ком-либо из следующих лиц, отбывавших в первой половине 1920-х годов небольшие сроки заключения в СЛОНе: архиепископе Серафиме (Мещерякове; †1933) (см. База данных ПСТГУ «За Христа пострадавшие») либо епископе Серафиме (Протопопове; †1937) (см. там же). Имя же архиерея мемуаристка за давностью лет спутала с именем иеромонаха Агапита (Рогозина; †1942) из числа Соловецкой братии, оставшейся в обители после открытия в ней лагеря, который в 1923–1929 годах служил настоятелем церкви преподобного Онуфрия Великого на монастырском кладбище (см. там же)).

Каждый новый день приносил новые жертвы. Эпидемия распространялась по всему острову. В тифозный барак привозили красноармейцев, осуждённых и даже некоторых сотрудников лагерной администрации. Наш остров был окружён льдами. Никто не мог покинуть его до весны. У нас с баронессой Ф. не было ни единой свободной минуты. Ночью одна из нас, полностью одетая, ложилась спать, а другая вела ночное дежурство. Комнаты были наполнены сиплыми криками, молитвами и проклятьями бьющихся в лихорадке людей.

Соловки. Лазарет. 1924 г.

За одним больным нам пришлось гнаться до монастырского двора, куда он бежал босой в лихорадочном припадке. На смену одному умершему привозили двух новых заболевших. Работать приходилось в полном смысле не покладая рук. По нашим рукам и по стенам ползали вши, против которых мы были просто бессильны.

В помощь нам была приставлена только одна женщина. Она мыла пол и посуду. Кроме неё, нам никто не помогал в этой тяжёлой и опасной работе. Каждые три часа мы должны были промывать горло пациентов раствором глицерина для предотвращения язв. Некоторые сопротивлялись, не понимая в бреду, зачем им это надо. С криками и кулаками они отталкивали нас, не давая помочь себе.

Все заметили, что чаще смерть приходила на рассвете. Мы уже боялись его. С восходом солнца многие больные забывались от истощения, и лихорадка немного отступала. Мы переходили от одного пациента к другому, мерили пульс, знали, что тому, кто оказался в эту ночь слабее, надо сделать спасительную инъекцию, но чаще все наши усилия были напрасны.

Епископ Агапит, наш первый пациент, поправился и в стабильном состоянии был переведён в свою камеру. Он часто навещал нас, когда весь лагерь погружался в сон. В эти часы никто не видел, как священнослужитель пробирался в темноте в опаснейшее по тем временам место — в лазарет. Два едва слышных удара в дверь, и мы впускали его. Епископ был ещё очень слаб, но всё равно приходил каждую ночь к нам. Он приходил к умирающим и отпускал им грехи.

Среди таковых был и скандально известный своей жестокостью чекист, который был сослан на Соловки за растрату государственных средств. Он был при смерти и метался в лихорадке на жёсткой соломе. Постепенно дыхание его становилось всё тише. К нему подошёл епископ Агапит. Умирающий, еле дыша, с трудом произнёс:

Соловки. Кирпичный завод. Ручная формовка кирпича.

— Батюшка, я должен умереть, будет ли Бог милостив ко мне?

Архиерей склонился над мужчиной. Они довольно долго перешёптывались, но в конце я чётко услышала слова отца Агапита:

— И аз, недостойный архиерей, властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Он причастил его. Скорее всего, молодой человек долгое время не исповедовался. К утру он умер. На лице его была улыбка. Бесчеловечный чекист по-человечески был отпущен в иной мир.

Прошло три месяца, но эпидемия в лагере не утихала, больше того — она набирала силу, распространяясь всё дальше и дальше. Однажды утром, в середине марта, баронесса Ф. не смогла встать с кровати. В полном бреду она никого не узнавала. Два дня спустя на её теле появились жуткие красные пятна. Я помню только первый день её болезни, потому что на второй день заболела сама. Хорошо помню тот день, я жутко боялась чёрной кошки. На самом деле, в лагере была маленькая чёрная кошечка, которая жила в башне, куда наспех складывали до погребения трупы, и обгрызала им носы… Ночью к нам пришёл епископ Агапит, который причастил нас. Буквально через несколько часов после этого баронесса умерла» (Анзерова А. С. Из страны Безмолвия. // Воспоминания соловецких узников. Т.9 (1923–1926). — Соловки: Спасо-Преображенский ставропигиальный мужской монастырь, 2021, с. 207–209).

Мученическая кончина

Слева: имена Наталии Фредерикс и Анны Лыкошиной среди мирян на полях первой иконы Собора новомучеников и исповедников Российских, написанной к прославлению в РПЦЗ (1981 г., автор архим. Киприан (Пыжов); Свято-Троицкий монастырь, Джорданвилль, США). Справа: свв. Анна [Лыкошина] (первая справа) и Наталия [Фредерикс] (вторая справа) на иконе Собора новомучеников и исповедников Российских (2002 г., автор Н. Масюкова; Тихоновский храм, пос. Московский Видненского р-на Московской обл.).

Наталья Модестовна и почти все сёстры-каторжницы заразились тифом и заболели. Фельдман, начальница санчасти, заметила на руках и шее баронессы зловещую тифозную сыпь.

«— Баронесса, идите и ложитесь в особой палате… Разве вы не видите сами?

— К чему? Вы же знаете, что в мои годы от тифа не выздоравливают. Господь призывает меня к Себе, но два-три дня я ещё смогу служить Ему» (Ширяев Б. Н. Неугасимая лампада, с. 285).

30 марта 1926 года во время своего утреннего обхода больных Наталья Модестовна вдруг села на пол, потом легла, начался бред. В тот же день в 20 часов 30 минут она скончалась, буквально исполнив евангельскую заповедь и положив душу свою за други своя (Ин. 15:13).

Кроме Б. Н. Ширяева, о баронессе Фредерикс упоминают также другие узники СЛОНа. Созерко Мальсагов пишет: «Среди заключённых находится престарелая графиня Фредерикс. Во время войны в качестве сестры милосердия от Красного Креста эта пожилая дама исполняла великую миссию, заботясь о раненых офицерах и солдатах. А сейчас она не получает никаких посылок от Красного Креста, но чем может помогает больным и постоянно находится в полуголодном состоянии, без конца подвергаясь насмешкам и оскорблениям. Её сослали только за то, что она имела несчастье быть сестрой графа Фредерикса, министра Императорского двора при последнем царе» (Мальсагов С. А. Адский остров // Воспоминания соловецких узников. Т. 1 (1923–1927). — Соловки: Спасо-Преображенский ставропигиальный мужской монастырь, 2013, с. 403).

Вторит мемуаристу другой соловецкий узник Александр Клингер: «В лагере общее внимание обращает на себя графиня Фредерикс, глубокая уже старуха. За что же она попала в Соловецкую каторгу? Единственно справедливым и отвечающим действительности „обвинением“ является следующее место в её деле: родная сестра кровожадного бюрократа графа Фредерикса, бывшего министра Николая II» (Клингер А. Соловецкая каторга // Воспоминания соловецких узников. Т. 1 (1923–1927). — Соловки: Спасо-Преображенский ставропигиальный мужской монастырь, 2013, с. 103).

Также и Борис Сапир замечает вскользь: «Одна из заключённых, графиня Фредерикс, была выслана, так как её брат был министром Императорского двора при последнем царе» (Сапир Б. М. Путешествие в Северные лагеря // Воспоминания соловецких узников. Т. 1 (1923–1927). — Соловки: Спасо-Преображенский ставропигиальный мужской монастырь, 2013, с. 138).

И пусть все мемуаристы, как и Ширяев, путают Наталью Модестовну Фредерикс с однофамилицей, а графский титул с баронским, однако же они свидетельствуют о том, сколь заметной фигурой была святая исповедница в лагерной среде, как выделялась среди большого количества находившейся в лагере аристократии своим авторитетом, чёткой жизненной позицией, сформулированной ею четверть века назад: «Не надо давать себя сломать даже самым тяжёлым испытаниям» (Письмо баронессы Н. М. Федерикс В. П. Волковой. Глубокое, 21 июля 1900 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 135–135 об.), — и твёрдой верой в Бога и Его промысел. Баронесса была тем человеком, который мог повести за собой, показать пример другим, а в час невыносимых страданий искать помощи и утешения в Боге. Всю свою жизнь она отдала служению Господу через служение людям.

Похоронили исповедницу на бывшем монастырском кладбище, находившемся возле церкви преподобного Онуфрия Великого. В 1930-х гг. храм и кладбище разрушили, а на их месте построили военный госпиталь. Его здание сохранилось до наших дней, сейчас там на первом этаже расположены поселковая администрация, полиция и библиотека, на втором — больница и аптека. Поэтому найти могилу святой исповедницы не представляется возможным.

Св. Наталия Фредерикс, исповедница Соловецкая. Икона (Абхазия, 2023 г.)

Прославление

1 ноября 1981 года Архиерейский собор Русской Православной Церкви Заграницей прославил Наталью Модестовну Фредерикс как исповедницу в Соборе новомучеников и исповедников Российских. Спустя десять лет, 10 ноября 1991 года Прокуратура Санкт-Петербурга реабилитировала её, тем самым от имени государства признав несправедливость вынесенного когда-то обвинения и приговора.

Очень хочется надеяться, что святая исповедница Наталия Соловецкая, явившая пример верности Христу и Его Церкви, делом исполнившая слово Господне, будет прославлена в лике святых новомучеников и исповедников также на Родине. В соответствии с практикой, принятой в Русской Православной Церкви, православные христиане, несправедливо осуждённые за свою веру и скончавшиеся в заключении, причисляются к лику святых мучеников.

14 мая 2019 года состоялось торжественное открытие мемориальной доски, посвящённой святой исповеднице Наталии Соловецкой, на стене Никольского храма села Петровка Вторая Краматорского района Донецкой области — приходской церкви, к которой относится и село Знаменовка — место рождения баронессы Натальи Модестовны Фредерикс.

Память о святой исповеднице жива на её родине в селе Знаменовка, о ней помнят на Соловках, в Москве, Санкт-Петербурге, в Америке. По молитвам к ней Господь совершает чудеса и исцеления. Вот одно из документальных свидетельств.

«Я, Соколов Артём Михайлович, родился 30 сентября 1967 года, проживаю в городе Москва. В декабре 2018 года мне в госпитале Бурденко (я военный переводчик) врачом Карп В. Н. был поставлен диагноз рак ротоглотки. В институте Герцена мой диагноз подтвердили: рак ротоглотки IVB ст. ус TN3. Это была опухоль 5 см и метастаз лимфоузла. Врачом Поляковым А. П. был выбран метод моего лечения. Это три курса тяжёлой химиотерапии (по 96–100 часов) и 70 грей лучевой терапии с 7 химиотерапией.

9 января 2019 года начался мой путь к выздоровлению. Процедура химиотерапии должна была проходить с интервалом в 21 день, но, к моему сожалению, этого не происходило, так как после каждой процедуры у меня возникали очень тяжёлые побочные явления. Это было связано с передозировкой некоторых препаратов и моей личной непереносимостью аппарата для ввода химии. А также на протяжении первого этапа лечения я перенёс тяжёлую пневмонию.

Всё это время моя жена Елена и я обращались к Богу за помощью в моём излечении, а [также] к святой Матроне Московской, преподобному Иосифу Волоцкому, святой Ксении Петербургской, святому Пантелеимону и иконе «Всецарица», которую периодически привозили в здание института Герцена из Новоспасского монастыря. За год до моей болезни моей супругой в ЦГА г. Москвы (архив) были собраны документы, подтверждающие её родство с фамилией Фредерикс (её бабушка Антонина Николаевна Фредерикс). В период моей третьей химиотерапии моей жене через её подругу Ксению, которая в Интернете вела страницу Елены в поисках родственников Фредерикс, пришло письмо из Украины от отца Алексея Попова, где он рассказывает об удивительной женщине, его землячке Наталье Модестовне Фредерикс. До этого в книге Бориса Ширяева «Неугасимая лампада» Елена читала о «фрейлине трёх императриц» и знала, что эта женщина — её родня по линии матери.

Св. Наталия Фредерикс, исповедница Соловецкая. Первая икона (Украина,
2019 г.), по молитвам перед которой зафиксированы чудотворения.

Отцом Алексеем нам по Интернету была выслана икона Натальи Фредерикс в одеянии сестры милосердия. Это событие происходило в больничной палате института Герцена, и для нас было просто чудом. Мы поняли, помощь пришла! Моя жена сразу показала этот образ всем окружающим, и когда напечатала фотографии этой иконы, стала раздавать всем, кто её об этом просил. Реакция людей была практически одна и та же: они все целовали красный крест и просили помощи у Натальи. Хочу забежать вперед, что фото было подарено 150–200 штук, и врачи института Герцена были очень рады, что в этот период статистики больницы мы не испортили (никто из онкобольных не умер. — Авт.).

Когда я перешёл ко второму этапу моего лечения, а именно к лучевой терапии и химии, мне врачом Титовой О. А. было объяснено, что положенные мне 70 грей в 10 раз превышают смертельную дозу, и этот процесс может быть выполнен с неоднократными остановками из-за серьёзных ожогов ротоглотки. Но произошло поистине чудо! Я перенёс этот кошмар без одной остановки, а врач была удивлена, как быстро заживают мои раны. Я всегда носил с собой образ Натальи Модестовны и просил у неё помощь, и помощь пришла. Я здоров!

Хочется ещё объяснить, почему я не указываю имена и фамилии тех, кому помогла Наталья Модестовна. Во-первых, я их не знаю, а ещё я боюсь, что если я начну просить людей описать с ними случившееся, то они могут заподозрить нас с женой в корысти прославления её рода.

[Ещё один пример]. Подаренная моей женой икона нашему соседу Геннадию, которого врачи отправили умирать (он уже был на инвалидном кресле и не передвигался), дала врача, который поставил ему правильный диагноз, и сейчас он ведёт активный образ жизни. А наша знакомая через месяц после подаренной иконы узнала, что её 30-летняя дочь (прожившая в браке 10 лет. — Авт.), наконец-то ждёт долгожданного первенца (девочку)«.

Станем же с благоговением и любовью, с благодарностью и надеждой на помощь дивной святой — Наталии исповедницы Соловецкой — хранить молитвенную память о ней, предстоящей ныне вместе со всеми святыми пред Богом и молящейся о нас и о нашем многострадальном отечестве.

Святая исповеднице Наталие, моли Бога о нас!

Выражаем сердечную благодарность диакону Александру Васильеву (г. Киев), Василию Александровичу Астанкову (г. Москва), Ольге Александре (Ольге Николаевне) Дейнз-Волковой (г. Мейдстон, Великобритания), Людмиле Анатольевне Лупол, Светлане Александровне Поповой (с. Петровка Вторая), а также издателю Елене Анатольевне Парфёновой за неоценимую помощь в подготовке этой книги.

Основные даты жизни баронессы Натальи Модестовны Фредерикс:

8/20 июля 1864 — родилась в селе Знаменовка Бахмутского уезда Екатеринославской губернии

1876–1882 — учёба в Литейной женской гимназии 1-я пол. 1880-х гг. — одна из учредителей Крестового благотворительного общества в Санкт-Петербурге

1892 г. — оказывала помощь голодающим, открывала благотворительные столовые, раздавала еду, посещала больных

1890-е гг. — работа в Елизаветинском благотворительном обществе в Москве (составление отчётов)

1914–1917 гг. — сестра милосердия сперва в Троицкой общине сестёр милосердия, потом в Царскосельском лазарете и позже на фронте в составе 4-й армии в питательном поезде имени великой княгини Елизаветы Федоровны

1919–1922 гг. — работа библиотекарем в Педагогическом институте дошкольного образования в Санкт-Петербурге

Июнь 1919 г. — февраль 1920 г. — задержана в качестве заложницы, находилась в Московском лагере

1919–1924 гг. — член «двадцатки» санкт-петербургского Сергиевского собора, занималась продажей просфор

1920–1924 гг. — член Спасского православного братства

3 февраля 1924 г. — арест. Осуждена по ст. 67, 69, 73 УК РСФСР на два года лишения свободы. Сослана в Соловецкий лагерь особого назначения

1924–1926 гг. в Соловецком лагере: работа на кирпичном заводе, гувернанткой у детей начальника лагеря, уборщица в женском бараке

Зима-весна 1926 г. — работа медицинской сестрой в санитарной части Соловецкого лагеря во время эпидемии сыпного тифа

30 марта 1926 г. — скончалась от сыпного тифа

1 ноября 1981 г. — Архиерейским собором Русской Православной Церкви Заграницей прославлена как исповедница в Соборе новомучеников и исповедников Российских

14 мая 2019 г. — на стене Никольского храма с. Петровка Вторая Краматорского р-на Донецкой обл. открыта мемориальная доска в честь святой исповедницы Наталии Соловецкой (баронессы Н.М. Фредерикс)

Использованные материалы:

Алфавитный указатель жителей Петрограда на 1917 год.

Булавинцева Е. Святая Наталия Соловецкая (Фредерикс). — Ялтинские вести № 27 (383), 23 июля 2022 г.

Волков-Муромцев Н. В. Юность; От Вязьмы до Феодосии. — Париж: YMCA-Press, 1983.

Заклеймённые властью. Анкеты, письма, заявления политзаключённых в Московский Политический Красный Крест и Помощь политзаключённым, во ВЦИК, ВЧК-ОГПУ-НКВД (по категориям репрессированных). Дворяне: книга памяти). Фредерикс Наталья Модестовна.

Заруба В. Н. Дворяне Екатеринославской губернии. — Днипро: Лира, 2016.

Розанов М. Соловецкий концлагерь в монастыре. 1922–1939: Факты — Домыслы — «Параши»: Обзор воспоминаний соловчан соловчанами. В 2 кн. и 8 ч. — США: Изд. автора, 1979. Книга 2, часть 4, глава 7 «Их ещё не забыли», раздел 6 «Фрейлина среди падших».

Санкт-Петербургский мартиролог духовенства и мирян.

Русская Православная Церковь. Духовенство и миряне. Ф. Монахиня Наталия (Фредерикс Наталья Модестовна), 1864 — 30.03.1926.

Список новомучеников и исповедников Российских (утверждён Архиерейским Собором Русской Православной Церкви Заграницей в 1981 г.).

Фредерикс Наталия Модестовна (1864) // БД «Жертвы политического террора в СССР». Архив НИЦ «Мемориал» (Санкт-Петербург).

From a Russian Diary. 1917–1920. By an Englishwoman [Mrs. Tidsuell.]. London: John Murray, Albemarle Street, W. — 1921. — xxi+266 p.

Читайте также:

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 1. Жизнь до революции: от благотворительницы к сестре милосердия

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 2. Жизнь во время революции: от служения ближним к исповедничеству

Баронесса Н. М. Фредерикс. Санкт-Петербург, Михайловская пл. (ныне пл. Искусств), № 4/1 («дом Кочкурова»). 1891 г.

Мы продолжаем публикацию книги священника о святой исповеднице нашего края баронессе Наталье Модестовне Фредерикс.

Слуга для слуг

Октябрьская революция 1917 года застала Наталью Модестовну в Смоленской губернии, в гостях у её двоюродной сестры Варвары Петровны Волковой в имении Хмелита. Никакой паники или смятения не было — и баронесса, и хозяева встретили свершившееся со спокойствием и достоинством.

Однако совершенно иные настроения овладели умами крестьян. Буквально через несколько дней после переворота они потребовали от графини Волковой вместе с семьёй покинуть имение. Поэтому Наталья Модестовна вместе с родственниками вынуждена была уехать в Петроград. В скором времени имение Хмелита было разорено и впоследствии превращено в питейное заведение.

Смысл своей жизни с этой поры баронесса отождествляла с идеей служения Богу, Церкви и ближним. В Петрограде у неё была квартира по адресу: ул. Сергиевская, 26, кв. 1, которую она снимала ещё с 1913 года. Состояла она из пяти комнат — четырёх спален и гостиной, ванны, клозета, небольшого коридора и кухни.

В январе 1918 года одну из спален отобрали большевики, отдав её солдату. Тот, правда, отсутствовал по целым дням и возвращался очень поздно, а иногда и вовсе не ночевал. У себя в комнате он никогда не прибирал. В остальных помещениях, кроме хозяйки, жили мать Варвары Петровны — 72-летняя графиня Софья Михайловна Гейден, больная раком, и её гувернантка, которая ухаживала за ней; бывшая гувернантка Натальи Модестовны — 76-летняя Евфразия Николаевна Штунц и её родная сестра Варвара Николаевна, тоже престарелая и больная — она не могла пошевелить правой рукой. Там же проживала кухарка баронессы Мария Семёновна Будовская, периодически страдавшая от приступов ревматизма и часто требовавшая ухода. Баронесса сама заботилась о ней и прислуживала ей. Смиренно принимая посланные Богом испытания, также уже немолодая, в свои 53 года она делом являла христианскую любовь, служа собственной прислуге. Когда кухарка болела, Наталья Модестовна сама готовила на всех, мыла посуду, подметала и вытирала пыль, в том числе в комнате у солдата.

«Доходный дом В. А. Абазы» № 26 по ул. Сергиевской (с 1923 г. — Чайковского), в котором в 1913–1924 гг. жила баронесса Н. М. Фредерикс. Фото 2010-х гг.

Обеспечить пропитанием всех проживавших в доме было весьма непросто. Деньги стремительно обесценивались.

Жившая вместе с графиней В. П. Гейден гувернантка её сыновей миссис Тидзелл записала в своём дневнике: «На нас девятерых, живущих в этом доме, и ещё шестерых у баронессы большевики разрешают [Варваре] Петровне получать только 200 рублей в неделю. Но прожить на сумму меньше чем 150 рублей в месяц и одному-то невозможно, даже если он живёт в одной комнате и сам себя обслуживает. Наше же пособие составляет менее 54 рублей в месяц на человека. Хлеб не выдают. У графини пытались испечь хлеб из картофельной муки и отрубей…» (From a Russian Diary. 1917–1920. By an Englishwoman [Mrs. Tidsuell.]. London: John Murray, Albemarle Street, W. — 1921. — P. 61).

К весне 1918 года положение в Петрограде стало крайне тяжёлым: не хватало самых необходимых вещей и товаров, почти не было медикаментов, продовольствия, топлива, постоянно были перебои с электричеством и подачей горячей воды. Ко всему прочему, в городе начались эпидемии и болезни.

Наталья Модестовна продавала свои вещи и на вырученные деньги покупала на базаре у крестьян продукты, дорожавшие с каждым днем.

Об этом времени миссис Тидзелл писала: «Наши обеды становятся всё более и более непривычными. Сегодняшний состоял из ухи, которой, к счастью, было много, и кусочков теста (видимо, нечто вроде клёцек или галушек. — Авт.), которое мы едим с солью. Вчера на ужин было по два небольших капустных шарика на каждого. Мы все были так голодны!» (Там же. — P. 51). Радовались, когда удавалось купить рыбьи головы — тогда варили уху. Почитали за счастье, если кто-то из знакомых приносил в качестве гостинцев к чаю высушенные в духовке сухарики из хлебных корок…

Террор власти

Ордер № 103 на производство обыска и ареста Фредерикс Н. М. 2 февраля 1924 г.

Экономическая и социальная катастрофа сопровождалась произволом и беззаконием новой власти. Под предлогом поисков огнестрельного оружия в квартире у баронессы по нескольку раз в неделю проходили обыски, во время которых изымались вещи, имеющие материальную ценность — драгоценности, деньги, мебель, одежда, а также книги, письма и документы. Во время одного из таких обысков, который проводил известный латышский революционер, один из «отцов» ВЧК Яков Петерс, у Натальи Модестовны были изъяты её личные письма и документы — какие именно, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, но, по свидетельству миссис Тидзелл, они имели большую историческую ценность.

Квартира баронессы была под постоянным наблюдением, телефон прослушивался. При обысках большевики не раз грозили баронессе: «Мы вас арестуем». Чтобы избежать этого, зимой 1918 года она была вынуждена жить на квартире своего друга, директора Императорского Эрмитажа графа Дмитрия Ивановича Толстого. Впрочем, Наталья Модестовна поступила так более из предосторожности, чем из страха. Она была человеком мужественным и решительным, и это не раз проявлялось в её поступках.

Арест угрожал не только баронессе, но и её родным и близким. В это бурное и неспокойное время многие представители дворянства уезжали за границу. Среди них были и близкие родственники баронессы. Елена Илиодоровна с сыновьями Владимиром и Дмитрием выехали в Польшу; двоюродной сестре Варваре Петровне и её мужу Владимиру Александровичу Волкову после долгих хлопот удалось добиться разрешения уехать в Москву, куда они перебралась в марте 1918 года, предоставив старую и смертельно больную графиню Гейден заботам Натальи Модестовны. Та ухаживала за своей тёткой несколько месяцев, пока Софья Михайловна не скончалась 26 сентября 1918 года. (Позже Волковы смогли выехать в Англию, где графиня стала председательницей русского общества помощи беженцам.)

Возможно, баронесса тоже уехала бы, но из Петрограда её не выпускали, и после нескольких попыток получить разрешение она смирилась. Смысл своей жизни с этой поры она отождествляла с идеей служения Богу, Церкви и ближним.

К лету после бесконечных обысков, сопровождавшихся допросами и унижениями, Наталья Модестовна осталась почти без одежды и средств к существованию. Единственную остававшуюся пару туфель она берегла, чтобы по воскресеньям надевать в церковь, а всю неделю ходила босиком.

Дневник миссис Тидзелл

В августе 1918 года наместника одного из петроградских монастырей, тяжело больного и прикованного к постели, арестовали и отправили в тюремную больницу, где надзиратели жестоко избили его, нанеся около 160 ударов. Такое бесчеловечное обращение вызвало возмущение даже среди самих большевиков, после этого случая приставивших к арестованному охрану. 26 августа баронесса посещает его в этой «больнице», чтобы поддержать и укрепить. 7 сентября он и ещё несколько человек были расстреляны. К большому сожалению, гувернантка Волковых миссис Тидзелл, описавшая всё это в дневнике, не упомянула ни имени священномученика, ни названия монастыря, в котором он был наместником.

Ещё один эпизод, о котором мы узнаём из того же дневника. 27 августа, на следующий день после посещения в больнице избитого священнослужителя «баронесса вернулась из церкви очень расстроенной. Два матроса до полусмерти избили старого дьякона. Они проезжали мимо него на велосипедах; он шёл в одиночестве, молча. Внезапно они остановились, схватили его за бороду и начали бить. Баронесса с дочерью дьякона и ещё несколькими людьми пошла в Совет и подняла шум; Совет был несколько расстроен из-за этого „небольшого недоразумения“ и попытался замять дело» (Там же. — P. 127).

Таким образом, Наталья Модестовна без страха повторяла подвиг христианок первых веков, посещавших в темницах единоверцев, будущих мучеников, а то и открыто становившихся на их защиту, свидетельствуя о той великой христианской любви, что побеждает страх.

Зима 1918–1919 гг. для баронессы и её окружения выдалась очень тяжелой. Миссис Тидзелл свидетельствует: «Неотапливаемые дома, невозможность достать топливо, хлеб выдают редко, да и то в небольших количествах; а покупать в другом месте — это 130 рублей, и цена растёт с каждым днём. Крупа стоит 130–150 рублей, сливочное масло — 900, молоко — 80» (Там же. — P. 240). Но о ценах на такие продукты справлялись редко, поскольку не могли их себе позволить.

Множество народу умерло от голода и холода в ту зиму. Без отопления оставались многие больницы, в родильных домах младенцы замерзали, едва появившись на свет. Те, кому удалось выжить, старались покинуть город. Если в 1916 году население столицы составляло два с половиной миллиона человек, то в 1919-м — всего лишь 900 тысяч.

В начале 1919 года Наталья Модестовна поступила на работу в педагогический институт дошкольного образования, где трудилась до июля в должности библиотекаря.

Первый арест

Баронесса Н. М. Фредерикс. Фото из уголовно-следственного дела. Петроград, 1924 г.

Голод, холод и разруха не мешали большевикам, в чьих квартирах всегда было жарко натоплено, регулярно проводить обыски. Очередной раз в квартиру баронессы пришли в 6:30 утра 11 июля 1919 года. Обыск был устроен по доносу, из мести написанному председателем Домового комитета. Он был вором, и Наталья Модестовна на заседании комитета «в своей обычной откровенной манере» (Там же. — P. 220) прилюдно обличила его. На сей раз обыском дело не ограничилось. Чекисты нашли старые письма двоюродного брата баронессы Сергея Дмитриевича Сазонова, бывшего до февральской революции министром иностранных дел царского правительства. Обрадованный Петерс, проводивший обыск, изъял их, а адресата «как бывшую баронессу» задержал «в качестве заложницы». Сперва её посадили в ДПЗ (дом предварительного заключения) в Петропавловской крепости, продержали там до 26 июля, после чего отправили в Московский лагерь.

В это время в Москве находились Волковы и переехавшая туда в конце августа миссис Тидзелл, которая жила теперь частными уроками. 11 сентября 1919 года баронессе позволили на несколько часов покинуть лагерь. Миссис Тидзелл записала в дневник: «Вчера я была очень расстроена. Мы узнали, что баронессу выпустят из тюрьмы на час-другой, и она будет у Веры Васильевны. Я пропустила все свои дневные уроки и пошла туда с маслом, мёдом и яйцами — в качестве подарка на именины (память мц. Наталии отмечалась за три дня до этого, 26 августа/8 сентября. — Авт.). Баронесса так и не пришла. А сегодня вечером я вернулась с уроков и нашла у себя на столе записку: „Очень жаль, что не застала вас дома; зашла на минутку перед тем, как идти ‚домой‘. Примите и проч.“ Баронесса была и у Веры Васильевны, и здесь. Мне так жаль, что я с ней не повидалась. Я оставила масло и мёд на случай, если она придёт, но совершенно забыла о яйцах. Я должна отправить их в воскресенье. Масло и яйца я получила по своей инвалидной карточке» (Там же. — P. 229).

В последний раз миссис Тидзелл (уехавшая из России в начале марта 1920 года) встречалась с Натальей Модестовной 7 октября 1919 года. В тот день она записала в дневник: «В воскресенье трамваи не ходили… я отнесла продукты баронессе… Было так радостно снова повидаться с ней. К сожалению, выглядит она неважно; она не то чтобы похудела, но её лицо имеет нездоровый вид. Кожа сильно потемнела, и кажется, будто её глаза видят что-то, чего не видим мы. Боюсь, она часто думает о смерти… Не удивительно!» (Там же. — P. 232).

В феврале 1920 года Наталью Модестовну освободили. Вернувшись в Петроград, она с весны 1920 года снова работает библиотекарем в том же институте, что и раньше, пока весной 1922 года её не увольняют по сокращению штатов. После этого баронесса подрабатывает, давая частные уроки детям дошкольного возраста на дому.

Сергиевский всей Артиллерии собор (Литейный пр. 6-а / ул. Сергиевская (Чайковского), 16-а. Фото начала XX в. Разобран в 1933 г.

Церковное служение

Наталья Модестовна и раньше нередко ходила в Сергиевский собор, расположенный на углу той же улицы, где стоял её дом, и Литейного проспекта. Теперь она становится активным членом приходского совета («двадцатки»), в её обязанности входит регистрация прихожан и продажа просфор.

Вскоре она вступает в новосозданное Спасское православное братство.

К 1922 году в Петрограде существовало более трёх десятков подобных братств, занимавшихся литературной деятельностью, работавших с молодёжью, проводивших беседы, лекции, диспуты. Советская власть боролась с ними и делала несколько попыток разгромить их, заводя уголовные дела на наиболее активных членов.

Одним из наиболее заметных из братств было Спасское, основанное в марте 1920 года иеромонахом Мануилом (Лемешевским). Оно вело широкую благотворительную и церковно-просветительскую деятельность, собирало средства для заключённых и ссыльных, помогало бесприходному духовенству. На полном обеспечении братства находилось около 120 детей. Оно также издавало и распространяло религиозно-нравственную литературу.

Ранее Наталья Модестовна жертвовала на нужды братства значительные суммы. Члены его — до 50 человек — регулярно собирались на квартире настоятеля Преображенского собора священномученика Михаила Тихомирова (†1931) для совершения молебнов, чтения акафистов и духовных бесед. Но главной целью Спасского братства была бескомпромиссная борьба с «живой церковью». Издаваемые братством брошюры призывали не ходить в обновленческие храмы и не слушать лукавые речи их «духовенства». Как следствие, против членов братства начались интриги со стороны «живоцерковников» и покровительствовавшего им ГПУ.

Второй арест

3 февраля 1924 года в 6:30 утра Наталья Модестовна была вторично арестована — «за активную церковную деятельность в приходе». Предварительное заключение отбывала в ДПЗ по первой «расстрельной» категории. В тот же день по тому же групповому «делу Спасского братства» было арестовано около 35 человек: епископ Мануил (Лемешевский; †1968), священники — протоиерей Павел Виноградов (Павел Павлович Виноградов (1856—?), в 1914–1924 гг., с перерывом на арест и заключение с мая по 28 июля 1922 г., — настоятель храма Вознесения на Вознесенском проспекте; по свидетельству Н. М. Фредерикс, в прошлом её духовник. Арестован в тот же день, что и баронесса; осуждён на 2 года принудительных работ«. Содержался в Ленинградской городской тюрьме, однако 29 июля 1924 г. «за старость лет» освобождён под подписку о невыезде. До мая 1925 г. вновь был настоятелем Вознесенской церкви. Дальнейшая судьба неизвестна (см. База данных ПСТГУ «За Христа пострадавшие»)), священномученик протоиерей Александр Сахаров (†1927; память 25 июля/7 августа), члены приходского совета, в т. ч. мученица Анна Лыкошина (†1925; память 28 сентября/11 октября).

Из показаний Н. М. Фредерикс на допросах в 1924 году:

«Со мной проживает Будовская Мария Семёновна 57 лет, она на моём иждивении. Родственников близких никаких не имею. Знакомых, с которыми бы постоянно виделась, не имею.

Я очень занята делами по Сергиевскому собору, и поэтому никуда не хожу и ко мне никто не ходит.

В соборе я заведую регистрацией прихожан, принимаю от них добровольные членские взносы и передаю деньги казначею — Сослову или старосте — Шотихину. Там же занимаюсь продажей в соборе просфор. Я член двадцатки.

К советской власти отношусь безразлично. К революции же с благодарностью, т[а]к к[а]к она повлияла на меня в духовном смысле. Она освободила меня от имущественных и светских пут, от которых само́й трудно было бы отказаться. Теперь я всецело отдалась церкви.

Церковь, по-моему, должна быть вне всякой политики и не должна реагировать абсолютно на какие бы то ни было общественные и политические события. Поэтому я отношусь к новой (обновленческой. — Авт.) церкви отрицательно.

Из духовных лиц близких знакомых не имею. Моего бывшего духовника Виноградова давно не видала. Епископа Мануила видела 1 раз, когда пришла к нему по делам собора. Хорошо знаю духовных лиц нашего собора о. Иоанна Морева, о. Павла Николаева и о. Андреева, Фёдора.

Когда наш собор был в руках обновленцев, я ходила в собор Спаса Преображения и Косьмы и Дамиана. Со служившим в первом соборе о. Михаилом Тихомировым знакома, он иногда служит у нас заказные обедни. Он меня знает ли по фамилии — не могу сказать.

Больше ни с кем не знакома».

На вопрос анкеты о политических убеждениях Наталья Модестовна ответила: «Никаких, так как я человек религиозный и политика для меня не существует» (Уголовно-следственное дело. Архив УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело № П-82582).

На следующем допросе на настойчивые попытки следователя добиться каких-то политических признаний, а также информации о других лицах, баронесса отвечала в том же духе, что и раньше, а о других предпочитала говорить неопределённо и уклончиво: «Настоящим заявляю, что я как раньше, так и в настоящее время политикой не занимаюсь. К Сергиевскому собору или вообще к церкви я отношусь только с духовной стороны — как служение Богу. До 1913 года я мало касалась к церкви, так как не особенно была религиозная, но с 1913 года я всё больше и больше укреплялась в духовной вере.

Лыкошина вступила в двадцатку Сергиевского собора, кажется, до моего туда вступления, никакой деятельности она не проявляла, и я ещё удивляюсь, что она, состоя членом Совета, не бывает на собраниях.

При службах еп[ископа] Мануила в Серг[иевском] соборе я присутствовала два раза. На последнем служении он говорил проповедь о том, что мы должны твёрдо держаться православной веры и церкви, хотя бы нам пришлось нести гонения.

Следователь: Скажите, что, Мануилом упоминалось о каких-то надвигаемых тучах или бурях?

Н. Ф.: Что-то упоминалось, но точно воспроизвести не могу.

Следователь: Скажите, откуда у вас молитва, в которой призываете сносить народные гонения и пытку палачей.

Н. Ф.: Кто-то дал, но не помню.

Следователь: Кто вас просил навести справку в Лондоне о Юр[ии] Ал[екс...виче] Антонове?

Н. Ф.: Я не знаю, но письмо в Лондон писала, откуда ответа не получила. Кто такой Николай Иванович, который просил справиться, я не знаю и не помню. Больше показать ничего не могу. Правильность изложенного мною подтверждаю» (Уголовно-следственное дело. Архив УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело № П-82582).

26 сентября 1924 года особым совещанием при коллегии ОГПУ по статьям 67 («За активные действия и активную борьбу против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных должностях при царском строе, караются наказанием, предусмотренным 1 частью 58 статьи»), 69 («Пропаганда и агитация, выражающаяся в призыве к свержению власти Советов путём насильственных или изменческих действий, или путём активного или пассивного противодействия рабоче-крестьянскому правительству, или массового невыполнения возлагаемых на граждан воинской или налоговой повинностей, карается лишением свободы на срок не ниже трёх лет со строгой изоляцией») и 73 («Измышление и распространение в контрреволюционных целях ложных слухов или непроверенных сведений, могущих вызвать общественную панику, возбудить недоверие к власти или дискредитировать её, карается лишением свободы на срок не ниже шести месяцев») (Уголовный кодекс РСФСР (1922 г., мая 26), ст. 67, 69, 73) приговорена к двум годам заключения в концлагере.

Продолжение следует

Читайте также:

Фрейлина-исповедница: житие Натальи Модестовны Фредерикс. Часть 1. Жизнь до революции: от благотворительницы к сестре милосердия

Баронесса Н. М. Фредерикс. 1887 г.

В числе свидетельствовавших об истине всей своей жизнью — баронесса, крупная благотворительница, член приходского совета, узница печально знаменитого Соловецкого лагеря особого назначения Наталья Фредерикс, прославившая Господа исповедническим подвигом и жертвенной любовью к ближним.

Происхождение

Наталья Модестовна была представительницей известного русского дворянского рода баронов Фридриксов (Фредериксов). Основателем рода был Иван Юрьевич (Ганс Юргенсович) Фридрикс (1723–1779), голландец, швед или эстляндец по происхождению, придворный банкир императрицы Екатерины II, который в 1773 году был «пожалован с потомками рождёнными и впредь рождаемыми в достоинство и честь Всероссийской Империи Баронов». В его семье родилось девять детей. Многие мужчины из этой фамилии впоследствии стали военными, статскими и надворными советниками, учёными, предводителями дворянства, министрами и другими видными государственными деятелями России. Несколько представительниц рода были фрейлинами у русских императриц.

Вторым сыном И. Ю. Фридрикса был Александр Иванович. У него в 1822 году родился сын Модест, позже в чине гвардии полковника служивший в Кексгольмском гренадерском Императора Австрийского полку. Он и его жена Елизавета Александровна (урождённая Гейден) — родители святой исповедницы.

Наталья Модестовна Фредерикс родилась 8 июля 1864 года — в праздник Казанской иконы Божией Матери — в селе Знаменовка Степановской волости Бахмутского уезда Екатеринославской губернии (ныне Краматорский район Донецкой области).

У неё был старший брат Николай 1862 года рождения, ставший, как и его предки, военным — поручиком Егерского лейб-гвардии полка. По неизвестной причине он умер в возрасте 30 лет.

Детство и юношеские годы Наталья провела в Санкт-Петербурге, где жили её родители. Очень часто она приезжала к своему родному дяде графу Петру Александровичу Гейдену в село Глубокое Псковской губернии, а также на свою малую родину в село Знаменовка.

С 1876 по 1882 год училась в санкт-петербургской Литейной гимназии, которую окончила с отличием.

Герб рода баронов Фредерикс

Помощь ближним

Вскоре молодая баронесса стала одной из учредительниц Крестового благотворительного общества, созданного для оказания помощи нуждающимся без различия звания, пола, возраста и вероисповедания. Оно снабжало неимущих одеждой, пищей, жильём, медицинскими пособиями, помещало больных и престарелых в приюты и богадельни, выделяло средства на оплату обучения детей. На Васильевском острове был построен дом с дешёвыми квартирами.

Каждое новое дело для Натальи Модестовны было не просто требующей творческого решения задачей, но и в равной мере этапом нравственного возрастания.

Баронесса много путешествовала — побывала в Италии, Германии, Швейцарии, Финляндии (входившей тогда в состав Российской империи). За границей она не только лечилась и отдыхала, но и проводила многочисленные деловые встречи ради изыскания средств для дел милосердия.

Наталья Модестовна была хорошо воспитанным, грамотным, утончённым человеком. Она в совершенстве владела тремя языками — немецким, английским и французским, также учила итальянский. Прекрасно разбиралась в искусстве, высоко ценила живопись эпохи Возрождения, очень любила картины русских художников. В Италии часто посещала оперные театры. Сама нередко участвовала в устраивавшихся дворянами любительских театральных постановках.

В отношениях с людьми баронесса была, приветливой, искренней, имела широкий круг знакомств, постоянно занималась делами благотворительности и помощи ближним. Она проводила большое количество деловых встреч по Крестовому обществу, Красному кресту и комитету Великой княгини Елизаветы Фёдоровны.

Баронесса Н. М. Фредерикс (стоит) с родителями баронессой Е. А. Фредерикс и бароном М. А. Фредериксом и двоюродной сестрой графиней В. П. Гейден. 1890-е гг.

Наталья Модестовна поддерживала обширную переписку, подчас писала более десятка писем в день. До нашего времени сохранилось 74 её собственноручных письма, адресованных родным, близким и друзьям. Эта переписка имеет личный, имущественно-хозяйственный и деловой характер. Никакого иного литературного наследия святая исповедница после себя не оставила, поэтому письма эти представляют собой весьма ценный источник сведений о том, каким человеком она была в обыденной жизни, как проводила своё время, о чём думала и переживала. Баронесса Фредерикс была образованным, культурным, мыслящим и высоконравственным человеком. Нередко в её письмах встречаются размышления о серьёзных вопросах бытия — будто вехи на духовном пути от дамы высшего общества к нравственному преображению и вершинам христианской жертвенности и святости. Вот некоторые из них.

«Жизнь дана для жизни, и не надо давать себя сломать даже самым тяжёлым испытаниям. В жизни есть и тяжести, и радости, и мы часто думаем о тяжёлом и не даём себе труда разглядеть радости» (Письмо баронессы Н. М. Фредерикс В. П. Волковой. Ялта, 28 сентября 1897 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 98 об.).

«Сколько бы ни было тяжёлого в жизни, всегда ещё столько останется, в чём до́лжно черпать и смысл жизни, и силу, и даже радость жизни» (Письмо баронессы Н. М. Фредерикс В. П. Волковой. СПб., 26 февраля 1898 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 111 об.).

Баронесса Н. М. Фредерикс (слева) с двоюродной сестрой графиней В. П. Гейден. Санкт-Петербург, весна 1875 г.

Баронесса была знакома со многими представителями дворянских фамилий. В круг её общения входили графы Шаховские, Келлеры, Вяземские, Бобринские, Панины, Орловы-Давыдовы, Корфы, Сумароковы, Гейдены, Сазоновы, князья Долгорукие, Голицыны, Шереметевы, Ливены, Урусовы, Юсуповы. Она была дружна с князем Алексеем Дмитриевичем Оболенским, оберпрокурором Святейшего Правительствующего Синода.

Ближайшими знакомыми, с которыми Наталью Модестовну связывали узы дружбы, были её двоюродная сестра графиня Варвара Петровна Волкова (урождённая Гейден), невестка — жена покойного брата Николая, баронесса Елена Илиодоровна Фредерикс (урождённая Шидловская), княгиня Зинаида Николаевна Юсупова. С ними она вела обширную переписку, ездила отдыхать за границу и очень часто с любовью и теплотой упоминала их в своих письмах.

Баронесса Н. М. Фредерикс (в центре) с подругами Н. Н. Корф и Н. В. Дандуковой-Корсаковой. Санкт-Петербург, 1896 г.

Близкой подругой Натальи Модестовны была графиня Софья Алексеевна Бобринская, одна из крупнейших благотворительниц империи, основавшая в собственной усадьбе общину сестёр милосердия Красного Креста. Н. М. Фредерикс писала: «Миссис Бобринская приехала вчера оттуда (из Ялты. — Авт.) опять искать сестёр милосердия в свою общину, и я в этом ей помогала» (Письмо баронессы Н. М. Фредерикс В. П. Волковой. СПб., 27 марта 1898 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 120 об.—121).

Узы дружбы и дела милосердия связывали Наталью Модестовну также с известной благотворительницей, устроительницей общины сестёр милосердия, в которой она приняла монашество с именем Магдалина, а впоследствии стала игуменией.

Баронесса Фредерикс принимала участие в благотворительных базарах для бедных и своими руками изготавливала поделки для них. В своём письме она сообщает: «Я много читаю. Начала уже делать и одевать куклы, о которых меня просила графиня Орлова-Давыдова для благотворительного базара. Базар будет исключительно любительских изделий, по возможности художественных. Графиня Орлова-Давыдова хотела списаться со всеми, кто возьмется за что-нибудь, чтобы узнать на что рассчитывать. Базар будет на Новый год» (Письмо баронессы Н. М. Федерикс В. П. Волковой. Глубокое, 21 июля 1900 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 135–135 об.). Также баронесса принимала участие в благотворительных ярмарках в пользу церкви и церковно-приходских школ, продавая на них купленные на собственные средства литографические иконы и духовную литературу, а вырученные деньги передавала священнику.

Наталья Модестовна была хорошо знакома с будущей преподобномученицей великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, работала в её благотворительном комитете и писала там отчёты. Однажды ей случилось лично ходатайствовать перед Елизаветой Фёдоровной о своей подруге Софье Корф, прося о том, чтобы её взяли на место фрейлины.

Баронесса Н. М. Фредерикс (крайняя справа) с подругами. С. Хмелита Смоленской губ., нач. 1900-х гг.

Жизнь вдали от суеты

Такой активной и деятельной баронесса проявляла себя в общественной жизни. В быту же, в кругу родных и близких она была человеком тихим, спокойным и даже замкнутым, любящим постоянство, тишину и уединение. Может быть, поэтому она так и не вышла замуж, хотя предложения руки и сердца были?.. Бог ведает. Мы судить об этом с уверенностью не можем, поскольку в имеющихся у нас материалах эта тема не затрагивается. В уголовно-следственном деле в анкете, в графе «семейное положение» её собственной рукой написано: «одинокая».

Она любила ездить верхом. Вообще животных очень любила. У неё был пёс по кличке Фомка, с которым она с удовольствием гуляла.

Наталья Модестовна проводила много времени в Ялте с женой своего покойного брата Еленой Илиодоровной и её сыновьями Владимиром и Дмитрием. Николай Модестович умер, когда младшему сыну был всего лишь год. Баронесса, разделяя горести и радости невестки, помогала ей всем, чем могла, заботилась о своих племянниках, к которым относилась с большой нежностью.

Баронесса Н. М. Фредерикс с Фомкой. С. Глубокое Псковской губ., 1888 г.

Николай Модестович и Елена Илиодоровна поселились в Ялте почти сразу после венчания, состоявшегося 26 февраля 1888 года в Сергиевском соборе Санкт-Петербурга. Бывая и подолгу живя у них в доме, Наталья Модестовна — одна или с братом — наверняка не раз бывала в гостях у своей родной тётки Марии Александровны Дондуковой-Корсаковой, в имении «Гюзель-Тепе», принадлежавшем брату её мужа Александру Михайловичу и жене родного дяди Софии Михайловне Гейден (урождённой Дондуковой-Корсаковой). Здесь вместе с двоюродной сестрой Варварой Петровной Волковой (урождённой Гейден) они любовались красотами Ялтинской долины.

Когда наследники Дондуковых-Корсаковых стали продавать участки, часть земли выкупил оптом Антон Максимович Эрлангер и организовал там парк с бесплатным посещением. В 1898 году Наталья Модестовна приобрела эту часть бывшего имения «Гюзель-Тепе» на Дарсановском холме. Здесь, вдали от городской суеты, на возвышенности над небольшим оврагом, и обосновалась баронесса. Её участок, согласно списку владельцев 1905 года, под № 397, граничил с имением «Сельбиляр» Н. А. Барятинской и неиспользуемыми землями, на которых позже построят виллу М. Н. Вадарской «Альгамбра».

В усадьбе были возведены владельческий дом, небольшой флигель и хозяйственные постройки. Недалеко от дома располагались виноградник, фруктовый сад и цветник, где Наталья Модестовна проводила много времени, сама сажала цветы и деревья, обустраивая и благоукрашая место своего уединённого пребывания. Особенно нравились ей цветы олеандра.

Баронесса Н. М. Фредерикс. С. Огарёвка, ст. Оболенская Сызрано-Вяземской жел. дор., зима 1892 г.

В письме к В. П. Волковой (урождённой Гейден) из Ялты от 28 сентября 1898 года она писала: «Природа здесь хороша, одиночество имеет много прелести; отношения с людьми, которые ничего вам не дают, вносят напротив что-то тормозящее в ваше внутреннее движение, в конце концов не много стóят. Я много читаю и наслаждаюсь тишиной, меня объемлющей» (Письмо баронессы Н. М. Фредерикс В. П. Волковой. Триест, 6 ноября 1895 г. ГАРФ. Ф. 887. Оп. 1. Д. 419. Л. 61–61 об.).

Не забывала Наталья Модестовна и о родной Знаменовке, куда приезжала в основном осенью. По воспоминаниям здешних старожилов, во время каждого приезда она устраивала для односельчан праздник. Для детей баронесса построила начальную школу. Были сооружены также кирпичный завод, паровая мельница, устроена овчарня, посажен фруктовый сад и жасминовые аллеи.

Наталья Модестовна была крупной землевладелицей: у неё было более 3,5 тысяч десятин земли. Она жертвовала значительные суммы на строительство храма Рождества Божией Матери в селе Петровка Вторая; на собственные средства построила дома для нескольких крестьянских семей… После революции большевики «отблагодарили» её, полностью разграбив имение. Остатки построек уже после Великой Отечественной войны были разобраны на стройматериалы.

Кирпич с монограммой «Ф». Фото 2023 г.

До сих пор чуть ли не в каждом дворе Знаменовки на память о баронессе хранятся сделанные на её заводе кирпичи с монограммой «Ф». В народной памяти она осталась доброй, открытой, милосердной, отзывчивой и общительной.

Голод

В 1891–1892 годах в Черноземье и средней части Поволжья вследствие неурожая разразился сильный голод, унесший с собою более четырёхсот тысяч человеческих жизней. В этот период Наталья Модестовна принимала участие в создании и содержании благотворительных столовых в селе Огарёвка на ст. Оболенской Сызрано-Вяземской железной дороги.

Баронесса Н. М. Фредерикс (крайняя справа) с подругами. 2-я пол. 1890-х гг.

«Вот уже неделя, — пишет она в одном из писем, — как мы с Варей здесь, у княгини Долгорукой, урождённой Писаревой, давней подруги тёти. Здесь много дел, и я рада быть наконец кому-то полезной. Сейчас здесь нужно наблюдать за четырьмя столовыми, и я готовлюсь к открытию пятой. Деревни находятся не очень далеко друг от друга, хотя и не очень близко отсюда, таким образом я хожу в две, иногда в три столовые в день. В окрестностях много болезней. Я хожу к больным в своих деревнях и раздаю им еду, также и бедным, слабым, детям. Есть действительно несчастные семьи» (Письмо баронессы Н. М. Фредерикс Е. В. Левашовой. С. Огарёвка, ст. Оболенская Сызрано-Вяземской жел. дор., 10 февраля 1892 г. ГАРФ. Ф. 973. Оп. 1. Д. 509. Л. 1–2).

Как видим, баронесса уже в то время обнаружила добрые свойства своей души, показав, что светская барышня способна не колеблясь забыть и балы, и вечера, и вообще свет и быть не там, где ей весело, а там, где она нужна, где она может принести пользу бедствующим. Ведь столовые не только спасали многих от голодной смерти, но и служили местом общения и способствовали поддержанию в людях бодрости и оптимизма.

Светская жизнь

С. Глубокое Псковской губ., 1-я пол. 1890-х гг.

Осенью 1901 года в Ялтинском доме баронессы гостили её близкие родственники: дядя граф Пётр Александрович Гейден с супругой Софьей Михайловной и внуками Петром и Александрой. Семейная пара вместе с Натальей Модестовной посетила в Гаспре великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. Через несколько недель граф Толстой с супругой и младшей дочерью нанесли ответный визит.

В своём имении баронесса принимала паломниц по святым местам. Так, в 1901–1902 гг. у неё останавливались богомолки, возвращавшиеся из святого града Иерусалима домой в Сибирь.

6 ноября 1906 года Наталья Модестовна была приглашена в Царское Село на праздник лейб-гвардии Гусарского полка. На нём присутствовали государь Николай Александрович, государыня Александра Фёдоровна и наследник цесаревич Алексей. В Большом дворце состоялся завтрак, к которому были приглашены офицеры полка. Николай II по этому поводу записал в дневнике:

«В 11 час. поехал на парад Гусарского полка. Аликс взяла Алексея с собой, и он хорошо вёл себя на ложе. Полк представился блистательно во всех отношениях. Завтракали с полковыми дамами в большой зале Большого дворца» (Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2: 1905–1918. Ч. 1: 1905–1913. — М.: РОССПЭН, с. 164–165). Здесь баронессе был подарен серебряный гусарский кушак.

Санитарно-питательный поезд имени Её Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Феодоровны. Фото ок. 1914 г.

Сестра милосердия

1913 год, по свидетельству самой святой исповедницы, был переломным в её духовно-нравственной жизни. Сперва в почтенном возрасте (91 год) скончался её отец, за которым она ухаживала последние несколько лет. 2 марта умирает её близкий друг, с которым баронессу связывало множество интересов — князь Андрей Александрович Ливен. Смерть родных и близких людей произвела на Наталью Модестовну неизгладимое впечатление, и в этот тяжёлый момент своей жизни она обращается к Богу и Его святой Церкви.

С началом Первой мировой войны баронесса Фредерикс оканчивает медицинские курсы и становится операционной сестрой. В этом служении вновь ярко проявился её милосердный и жертвенный характер. Сперва она работает в Санкт-Петербурге в Троицкой общине сестёр милосердия.

Учреждённая ещё в 1844 году, она была первой подобной общиной в России. Её сёстры принимали участие в оказании помощи воинам во время Крымской и Русско-турецких войн, в 1892 году ухаживали за больными во время эпидемии холеры в Нижегородской губернии. К 1914 году насчитывавшая 55 сестёр община развернула госпиталь на 230 мест, помогая больным и раненым солдатам. Среди этих сестёр милосердия были баронессы Наталья Модестовна и Елена Илиодоровна Фредерикс.

Баронесса Н. М. Фредерикс. Санкт-Петербург, Михайловская пл. (ныне пл. Искусств), № 4/1 («дом Кочкурова»). 1891 г.

Позже Наталья Модестовна работала сестрой милосердия в Царскосельском лазарете, затем в госпиталях Петрограда и, наконец, вместе с невесткой и племянниками Владимиром и Дмитрием отправилась на фронт в составе 4-й армии в качестве сестры милосердия санитарно-питательного поезда им. великой княгини Елизаветы Федоровны.

За свой самоотверженный труд 9 ноября 1915 года Наталья и Елена были награждены нагрудной серебряной медалью «За усердие» на Аннинской ленте, а помощники уполномоченного питательного поезда Владимир и Дмитрий 7 января 1916 года были удостоены ордена Святого Станислава III степени.

В некоторых источниках встречается утверждение, что якобы «повидав все ужасы войны», Наталья Модестовна «с покаянием обратилась к Богу и приняла тайный монашеский постриг» (Тоболова Мария. Соловецкая исповедница Наталия Фредерикс (1864–1926) со ссылкой на: Санкт-Петербургский мартиролог духовенства и мирян. Русская Православная Церковь. Духовенство и миряне. Монахиня Наталия (Фредерикс Наталия Модестовна), 1864 — 30.03.1926), однако никаких документальных подтверждений этого не имеется. Да и тайное монашество в этот период вряд ли могло иметь какой-либо смысл. Сама же баронесса относила перемены в своём мировоззрении к более раннему периоду. Протокол допроса 1924 года бесстрастно зафиксировал её свидетельство: «До 1913 года я мало касалась к церкви, так как не особенно была религиозная, но с 1913 года я всё больше и больше укреплялась в духовной вере» (Уголовно-следственное дело. Архив УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело № П-82582).

Продолжение следует

Дневник миссис Тидзелл

Одним из замечательнейших было знакомство с Ольгой Николаевной Волковой (Olga Alexandra Danis-Volkov), младшей дочерью родного племянника и крестника святой Наталии — Николая Владимировича Волкова-Муромцева. Она живёт в Великобритании, в графстве Кент. Среди прочего Ольга Николаевна рассказала об их гувернантке, преподававшей английский язык детям двоюродной сестры Натальи Модестовны — Варвары Петровны Волковой (урождённой графини Гейден). Миссис Тидзелл (Tidswell), которую в семье называли Дидди, вела дневник, куда записывала все события, происходившие в стране в целом и в семье Волковых в частности. В марте 1920 года она выехала из России в Финляндию, и ей чудом удалось вывезти с собой завёрнутую в кусок ткани и потому не замеченную при досмотре на границе тетрадку. Уже в следующем году рукопись была издана в Лондоне — анонимно под названием «Из русского дневника одной англичанки» (From a Russian Diary. 1917–1920. By an Englishwoman. London: John Murray, Albemarle Street, W. — 1921. — xxi+266 p.). С тех пор книга переиздавалась несколько раз. Одно из изданий Ольга Николаевна любезно подарила автору этих строк.

Этот уникальный документ, описывающий события от начала Октябрьской революции до момента отъезда автора за границу, очень ценен для нас, так как он свидетельствует о временах начала исповеднического подвига Натальи Модестовны, упомянутой в тексте ровно 125 раз, о том, с какими трудностями и жизненными испытаниями приходилось сталкиваться ей и семье её двоюродной сестры. Все имена и фамилии в книге изменены, однако благодаря Ольге Николаевне Волковой мы в большинстве случаев знаем, о ком именно идёт речь на протяжении всего повествования.

Революция

Дневник начинается с 1(14) ноября 1917 года. В это время Наталья Модестовна находилась в гостях у своей двоюродной сестры Варвары Петровны Волковой в Смоленской губернии, в имении Хмелита. Никакой паники или смятения у баронессы не было, свершившийся переворот она встретила совершенно спокойно, с чувством собственного достоинства. Через несколько лет, уже осмыслив происшедшее, она, отвечая на вопрос следователя, свидетельствовала: «К советской власти отношусь безразлично, к революции же с благодарностью, так как она повлияла на меня в духовном смысле. Она освободила меня от имущественных и светских пут, от которых самой трудно было бы отказаться».

Однако окрестные крестьяне, к сожалению, вели себя иначе. Уже через несколько дней после революции они потребовали от графини Волковой вместе с семьёй покинуть имение. Наталья Модестовна вместе с родственниками вынужденно переехала в Петроград. В скором времени имение Хмелита было разграблено и впоследствии превращено в питейное заведение. Такая же участь постигла имение баронессы Фредерикс в селе Знаменовка.

В Петрограде у баронессы была квартира по адресу: ул. Сергиевская, 26, кв. 1, которую она снимала ещё с 1913 года. Теперь, кроме неё, в той же квартире поселились мать Варвары Петровны — 72-летняя графиня Софья Михайловна Гейден, больная раком, и её гувернантка, которая ухаживала за ней; бывшая гувернантка Натальи Модестовны — 76-летняя Евфразия Николаевна Штунц и её родная сестра Варвара Николаевна, тоже престарелая и больная — она не могла пошевелить правой рукой. Кроме них, там же у Натальи Модестовны проживала её старая кухарка Мария Семёновна Будовская, временами страдавшая от приступов ревматизма и также часто требовавшая ухода — и баронесса сама заботилась о ней и прислуживала ей. Смиренно принимая посланные Богом испытания, сама уже немолодая женщина, в свои 53 года Наталья Модестовна делом являла христианскую любовь, служа собственной прислуге.

О квартире баронессы миссис Тидзелл пишет, что состояла она из пяти комнат — четырёх спален и гостиной, ванны, клозета, небольшого коридора и кухни. В январе 1918 года одну из спален отобрали большевики, отдав её солдату, который отсутствовал целыми днями и возвращался очень поздно, а иногда и вообще не приходил. Он никогда не подметал и не вытирал пыль в своей комнате.

Когда кухарка болела, Наталья Модестовна сама готовила еду, мыла посуду, подметала и вытирала пыль, в том числе в комнате у солдата. Обеспечить пропитанием всех проживавших в квартире было весьма непросто. Деньги стремительно обесценивались. «На нас девятерых, живущих в этом доме, — писала миссис Тидзелл о себе и тех, кто проживал вместе с ней у графини В.П.Волковой, — и ещё на шестерых у баронессы большевики разрешают Марии (Варваре. — Авт.) Петровне получать только 200 рублей в неделю. Но прожить на сумму меньше чем 150 рублей в месяц и одному-то невозможно, даже если он живёт в одной комнате и сам себя обслуживает. Наше же пособие составляет менее 54 рублей в месяц на человека. Хлеба не выдают. У графини попытались испечь хлеб из картофельной муки и отрубей…».

Отцу Алексею с любовью и благодарностью от Ольги Николаевны, дочери «Никиты» из этой книги. 5 января 2024 г.

Голод, холод, обыски

К весне 1918 года положение в Петрограде стало крайне тяжёлым: не хватало самых необходимых вещей и товаров, почти не было медикаментов, продовольствия, топлива, постоянно были перебои с электричеством и подачей горячей воды. Ко всему прочему, в городе начались эпидемии и болезни.

Миссис Тидзелл пишет об этом времени: «Наши обеды становятся всё более и более непривычными. Сегодняшний состоял из ухи, которой, к счастью, было много, и кусочков теста (видимо, нечто вроде клёцок или галушек. — Авт.), которое мы едим с солью. Вчерашний ужин состоял из двух небольших капустных колобков на каждого». «В последнее время я всё время чувствую ужасный голод. Это звучит весьма унизительно для человеческого достоинства, но весь день я думаю о еде и мечтаю что-нибудь съесть. Ночью лежу без сна, и мне представляется всё то, чего мне хочется — простые вещи, такие как мясо, масло, молоко — простые, но недоступные». Все радовались, когда удавалось купить рыбьи головы — тогда варили уху. Почитали за счастье, если кто-то из знакомых приносил в качестве гостинцев к чаю высушенные в духовке сухарики из хлебных корок…

Наталья Модестовна продавала свои вещи и на вырученные деньги покупала на базаре у крестьян продукты, дорожавшие с каждым днем. Крупа стоила от 130 до 150 рублей, сливочное масло — 900, молоко — 80… Но о ценах на эти продукты она редко справлялась, потому что не могла их себе позволить.

Экономическая и социальная катастрофа сопровождалась произволом и беззаконием новой власти. Под предлогом поисков огнестрельного оружия в квартире у баронессы по нескольку раз в неделю проходили обыски, во время которых изымались вещи, имеющие материальную ценность — драгоценности, деньги, мебель, одежда, а также книги, письма и документы. Во время одного из таких обысков, который проводил известный чекист Яков Петерс, у Натальи Модестовны были изъяты её личные письма и документы — какие именно, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, но, по свидетельству миссис Тидзелл, они имели большую историческую ценность.

Квартира баронессы была под постоянным наблюдением, телефон прослушивался, и все её обитательницы жили под постоянным страхом ареста. При обысках большевики не раз говорили: «Мы вас арестуем», — и потому зимой 1918 года Наталья Модестовна была вынуждена жить на квартире своего друга, директора Императорского Эрмитажа графа Дмитрия Ивановича Толстого. К лету после бесконечных обысков, связанных к тому же с допросами и унижениями, баронесса осталось почти без одежды и средств к существованию. У неё была единственная пара туфель, которую она берегла, чтобы в воскресенье надеть в церковь, а всю оставшуюся неделю ходила босиком. Ко всему этому, городская власть обложила Наталью Модестовну и Варвару Петровну налогом в 20 тысяч рублей.

Защитница духовенства

Баронесса была мужественным и решительным человеком, и это не раз проявлялось в её поступках. В августе 1918 года наместника одного из петроградских монастырей, который был тяжело болен и прикован к постели, арестовали и отправили в тюремную больницу, где надзиратели его жестоко избили, нанеся ему около 160 ударов. Такое бесчеловечное обращение вызвало возмущение даже среди самих большевиков, и к нему была приставлена охрана. 26 августа баронесса посещает арестованного в этой «больнице», чтобы поддержать и укрепить его. 7 сентября игумен и ещё несколько человек были расстреляны. К большому сожалению, в дневнике не упоминается ни имя священномученика, ни название монастыря, где он был наместником.

Ещё один эпизод, описанный в «Дневнике» миссис Тидзелл. 27 августа того же года, на следующий день после посещения в больнице избитого наместника, «Баронесса вернулась из церкви очень расстроенной. Два матроса до полусмерти избили старого дьякона. Они проезжали мимо него на своих велосипедах; он шёл в одиночестве, молча. Внезапно они остановились, схватили его за бороду и начали бить. Баронесса пошла с дочерью дьякона и еще несколькими людьми в Совет и подняла шум; Совет был довольно расстроен из-за этого „небольшого недоразумения“ и попытался замять дело».

Таким образом, Наталья Модестовна, подобно древним девам-мученицам, посещает узников-христиан и безбоязненно становится на их защиту, свидетельствуя о той великой христианской любви, что сильнее страха.

Первый арест

Угроза ареста была не только для баронессы, но и для её родных и близких людей. Летом 1918 года большевики хотели арестовать Варвару Петровну и её мужа Владимира Александровича Волкова, по этой причине они были вынуждены уехать в Москву, предоставив старую и смертельно больную графиню Гейден заботам Натальи Модестовны, которая ухаживала за своей тёткой несколько месяцев. Софья Михайловна скончалась 26 сентября 1918 года и на третий день была похоронена баронессой в Петрограде.

С осени 1918-го по июль 1919 года исповедница продолжала ходить в Сергиевский собор на Литейном проспекте, где она была членом «двадцатки» и продавала просфоры. Зима 1918–1919 гг. для баронессы и её окружения выдалась очень тяжелой. Миссис Тидзелл свидетельствует: «Неотапливаемые дома, невозможность достать топливо, хлеб выдают редко, да и то в небольших количествах; а покупать в другом месте — это 130 рублей, и цена растет с каждым днём».

Дома баронесса всегда видела пар от своего дыхания. Еда, даже оставленный на несколько часов хлеб, были настолько холодны, что было больно есть. Миссис Тидзелл пишет: «В нашей комнате так холодно, что когда я ем холодную кашу, у меня болят зубы. Сидеть раздетым так же плохо, что и одетым». В другом месте: «С холодной улицы в холодную комнату и в замёрзшую постель! Что за пытка!» Множество людей умерло от голода и холода в ту зиму, тогда как большевики жили в хорошо отапливаемых квартирах. А в это время без отопления оставались многие больницы, и в родильных домах младенцы замерзали при рождении, поэтому жители Петрограда разбегались буквально во все стороны. Если в 1916 году население столицы составляло 2,5 миллиона человек, то в 1919-м — всего лишь 900 тысяч.

Всё это не мешало новой власти регулярно проводить обыски. Для Натальи Модестовны один из них, начатый Я. Х. Петерсом 11 июля 1919 года в полседьмого утра, закончился арестом. В этот раз у неё были обнаружены письма её двоюродного брата Сергея Дмитриевича Сазонова, который в 1910-1916 гг. был министром иностранных дел. Сначала она была заключена в Петропавловскую крепость, где пробыла до 26 июля, после чего была переведена в Московский лагерь. 11 сентября 1919 года исповедницу на несколько часов отпускали домой, — гувернантка записала: «Вчера я была очень расстроена. Мы слыхали, что баронессу выпустят из тюрьмы на час-другой, и она будет у Веры Васильевны. Я пропустила все свои дневные уроки и пошла туда с маслом, мёдом и яйцами (в качестве подарка на именины). Баронесса так и не пришла. Сегодня вечером я вернулась с уроков и нашла у себя на столе записку: „Очень жаль, что не застала вас дома; зашла на минутку перед тем, как идти ‚домой‘. Примите и проч.“ Баронесса была и у Веры Васильевны, и здесь. Мне так жаль, что я с ней не повидалась. Я оставила масло и мёд на случай, если она придёт, но совершенно забыла о яйцах. Я должна отправить их в воскресенье. Масло и яйца я получила по своей инвалидной карточке».

В последний раз исповедница упоминается в «Дневнике» в воскресенье 7 октября 1919 года: «В воскресенье трамваи не ходили, поэтому …я отнесла продукты баронессе… Я была так рада снова увидеться с ней. К сожалению, выглядит она неважно; она не то чтобы похудела, но её лицо выглядит нездоровым. Кожа сильно потемнела, и кажется, будто её глаза видят то, чего мы не видим. Боюсь, она часто думает о смерти — неудивительно!»

В одну из последних записей в своём дневнике, сделанной в ночь под Новый 1920 год, миссис Тидзелл включила свой перевод на английский язык стихотворения известного русского поэта «К. Р.» — великого князя Константина Константиновича, которое как нельзя лучше соответствует тому, как воспринимали страшную действительность святая Наталия и многие подобные ей представители высших классов, известные и не известные нам, смиренно претерпевавшие всё выпавшее на их долю в тяжкое время крушения когда-то святой Руси под бременем тяжких её грехов. Мы процитируем эти стихи на языке оригинала.

Поверь, мой друг, не страшно умирать,
Когда средь огорченья и страданья,
Средь испытаний и труда
Ни разу грешные уста
Не изрекали слов роптанья,
Когда умели нежною душой
Мы разделять чужое счастье,
Когда в печали, полные участья,
Мы жили радостью чужой,
Мы плакали чистосердечно
О горемычной участи людей
И относилися беспечно
К печали собственной своей.

Несмотря не все те ужасы и горькие испытания, которые выпали в эти тяжёлые годы на судьбу баронессы, она не сломалась, а наоборот стала сильнее — подобно железу, становящемуся всё крепче и крепче после каждой закалки. Святая Наталия совершенно осознанно становится на путь исповедничества, который она уже через семь лет увенчает мученической кончиной в Соловецком лагере особого назначения.

Читайте также:

Святые нашего края: исповедница баронесса Наталья Фредерикс

Исповедница Наталья фон Фредерикс: житие в письмах

Святая исповедница Наталия Фредерикс: новые факты

Миниатюрные вертепы, подставки для фонарей и другие художественные работы из глины сегодня украшают храмы Славянска. Скульптуры мастера — как живые. Они словно замерли на миг и готовы продолжить своё движение, как только отвернёшься. Рассматривая их, вновь и вновь замечаешь новые мельчайшие детали — притом, что сами скульптуры легко умещаются на ладони. Мы побеседовали с мастером по художественной лепке Вадимом Матковым о его пути к творчеству и о том, как творчество привело его к вере.

Как пожарный стал художником

Мне нравилась моя работа. После пожарного училища мне пришлось служить в Славянском пожарном отряде, был начальником караула в звании капитана. Без всякой похвальбы, когда ты чувствуешь, что кому-то помог, ощущаешь себя нужным в этом мире. Начальство всё время подталкивало к карьерному росту, предлагало поехать в Москву и продолжить обучение, но я отказывался — ради семьи, да и работа простым пожарным меня вполне устраивала.

Когда в пожаре я потерял зрение на один глаз и вышел на пенсию по инвалидности, передо мной встал вопрос, как жить дальше. Это были 1990-е, надо было выживать. Мы с супругой пробовали торговать на рынке, но мне это не нравилось, тяготило. Бог даровал человеку возможность развиваться, чего-то достигать, к чему-то стремиться, а здесь не было никакого развития. В моей семье были сугубо мирские отношения, которые тоже не устраивали. Пришло время что-то менять в жизни.

Рядом с нашей пожарной частью была художественная мастерская. Мне всегда нравилось то, что делали из глины художники, как они воплощали свои идеи. Они были свободны в своём творчестве. Это был контраст с жизнью, в которой всё время приходилось подчиняться — всё-таки ты в погонах. Часто приходил к этим мастерам, смотрел, что они делают. И однажды попросил: «Возьмите меня хоть в подмастерья!»

Не каждый художник раскроет секреты своего мастерства, захочет научить так делать ещё кого-то. Было сложное время, все пытались выжить, конкурировали друг с другом. Но Бог так устроил, что один человек в этой мастерской согласился и дал мне работу. Я смотрел, что он делает, помогал ему и пытался работать немного в другом направлении, а он мне подсказывал.

Раньше наши художники имели такой высокий уровень мастерства, что даже могли самостоятельно принимать решения по украшению города, тогда как мастера из других городов должны были представить свои проекты на художественный совет в Донецк, чтобы приступить к выполнению заказа.

Старался учиться и самостоятельно. Мне не досталось какого-то невероятного таланта, поэтому всё, чего сумел достичь, было благодаря Божией помощи и самообразованию, желанию сделать себя и мир вокруг лучше.

Часто бываю на выставках в Киеве. Туда, на Андреевский спуск, приезжают художники со всей Украины. Они выставляют свои работы: и лепка, и живопись, и резьба по дереву, — чего там только нет… Люди настолько талантливые и креативные, что вы не можете себе представить! Всякий раз смотрю и учусь у них.

О том, как в споре не родилась истина

Когда только начал заниматься лепкой, я ещё не был крещён. Были какие-то общие представления о том, что существует Бог, есть небесные силы. В тот момент на моём жизненном пути появился одноклассник, который стал «свидетелем Иеговы» (тоталитарная секта, запрещённая в ряде стран). Он спросил меня о вере, завязалась беседа, и он попросился в гости. Я, конечно же, пригласил. «Свидетели Иеговы» — одноклассник и его друг — стали часто приходить ко мне.

Мы спорили. Сектанты отталкивались, на первый взгляд, от Писания, но моя душа, хотя я ещё не был крещён, чувствовала: что-то тут не так, есть какой-то подвох и недосказанность. Однажды в споре мой одноклассник сказал: «Бери и проверяй! Открывай Библию, читай и сверяй с нашим вероучением!» Я подумал: «Хорошо, проверю».

Они говорили, что нет души, что Христос — не Сын Божий, а простой человек. Открыл Евангелие — и увидел, что там всё не так, как они учили. Дочитал даже до Откровения Иоанна Богослова, где говорилось о душах убиенных за слово Божие (Откр. 6:9). Они не почитали Богородицу, но в Евангелии было написано: Отныне будут ублажать Меня все роды (Лк. 1:48). И я стал донимать их вопросами.

Они отвечали на всё уклончиво и толковали текст как в известной репризе Винокура: «Тут мы читаем, а тут мы рыбу заворачиваем». Я увидел, что здесь явная ложь. Завязался спор. Говорят, что в спорах рождается истина — нет, это бесплодное занятие. Только Бог может дать понимание.

Меня влекло христианство, но были сослуживцы, которые, когда попали в ту или иную христианскую деноминацию, оставили службу в пожарной охране — якобы, христианин не должен поступать на военную службу, даже в войска МЧС. Как человека, носившего погоны и уважавшего свою профессию, меня тревожил вопрос: должен ли верующий человек воевать, брать в руки оружие?

Тогда я стоял на пороге выбора: куда идти дальше, как строить отношения в семье. Будучи некрещёным, я стал молиться Богу, чтобы он помог мне с выбором жизненного пути. Господь меня услышал: в жизни стало что-то получаться, даже поехал в Киев на выставку работ художников. Я не искал славы и популярности — просто хотел, чтобы это каким-то образом кормило мою семью. Все мы немного потребители: как маленькие дети, хотим от Бога каких-то благ. Он щедро подавал мне их, в том числе и мою работу. И так, работая, я принял решение креститься.

Воскресенский храм Славянска

Шли в музей, а пришли — в храм

У меня был очень хороший товарищ, теперь он крёстный моей дочери. У него тоже была вот такая творческая натура. Он пришёл в мастерскую и захотел заниматься чем-то подобным. Он был православным христианином, посещал храм преподобного Серафима Саровского — ещё не этот новый, красивый, а маленький павильончик, который был прежде. Это был 1997 или 1998 год. Удивительно, об этом крошечном и неказистом павильончике он говорил: «У нас такой хор! Такая служба! У нас такие люди!» Меня это не то чтобы особо трогало, но в душу какое-то зёрнышко упало. Однажды он предложил: «Пойдём с детьми погуляем, в музей сходим!» — «Ну, пойдём». Мы пришли — а музей закрыт. Это был воскресный день. И он говорит: «Тут недалеко есть Воскресенский храм, и там воскресная школа».

Мы вошли в храм, и к нам подбежали какие-то бабки: «Кто это не крестится? Какие-то засланные казачки!» Я перепугался: куда я попал? В любых христианских деноминациях встречают с распростёртыми руками, а в православном храме всегда находятся две такие бабушки… Но товарищ говорит: «Ничего, ничего, заходи».

Началось занятие взрослой воскресной школы. Настоятель, протоиерей Виталий Весёлый, просто поставил документальный фильм о царе Николае. В одном фрагменте императора пришли поздравить с коронацией ветераны Бородинской битвы, самому старшему из них было 103 года. «Будут ли ещё у Отечества такие защитники?» — говорилось в фильме. Эти простые слова дали ответ на мучивший меня вопрос о военной службе, а общение со священником — на многие другие.

Мне было 33 года, когда я принял Святое Крещение в маленьком храме-павильончике, освящённом в честь преподобного Серафима Саровского. Священник мне советовал: пойдите в большой красивый храм, где есть купель. Но я решил креститься там. Затем мы с супругой обвенчались. Мой интерес к Священному Писанию передался и ей: супруга всегда спрашивала и слушала мои рассказы. В детстве она была крещена, и тогда тоже пришла в Церковь. По сей день мы прихожане этого храма.

Искусство в храме

После крещения захотелось сделать что-то для храма Божия — например, церковную утварь. Но мне объяснили, что глина — не тот материал, который для этого подходит: она недолговечна. Тем не менее, я сделал для Серафимовского храма глиняную копию старинной водопроводной колонки в качестве украшения.

Затем увидел в одном храме вертеп и решил сделать его из глины. Мне попалась гравюра Гюстава Доре «Святое семейство», и я выполнил её в миниатюре — кроме изображений Господа и Богородицы. Это были миниатюрные волхвы, пастушки в пещере, коровки, овечки, птички. Получилось два варианта. Второй вертеп сейчас украшает храм Державной иконы Божией Матери в Славянске.

Настоятель протоиерей Валерий Лебедь попросил также изготовить из глины макет Серафимовского храма. Собственно, это не была точная копия: получилось только то, что было технически выполнимо. Дальнейшая судьба этого глиняного храма мне не известна. Моя работа — и элементы для распятия, установленного в этой церкви. Некоторые думают, что череп и кости у его основания настоящие, но они выполнены из глины.

Рядом с храмом Святого Духа в Славянске были фонарные столбы на длинных трубах. Чтобы они не были такими безликими, я декорировал нижнюю часть шамотом. Шамот — это такой материал, который переживает и дождь, и холод, и мороз.

После этого мы с настоятелем протоиереем Олегом Хижняковым прошлись по территории, и я увидел некрасивый столб. Священник ответил, что собирается его срезать. Я предложил его украсить шамотом, кованными элементами и повесить на него цветочные горшки. Знакомые изготовили фрагменты из металла, в нашей мастерской обожгли симпатичные накладки из шамота, и мы сделали такое украшение.

Глиняных дел мастер

Сегодня мастерской, где начался мой творческий путь, к сожалению, уже нет: искусство оказалось невостребованным и перестало приносить доход. Оплачивать содержание мастерской у художников не было средств. Тружусь в домашних условиях. Уже 24 года продолжаю заниматься тем, что мне нравится. Из глины выполняю настенные панно, декорированную посуду, миниатюрные скульптуры. В них присутствуют украинские мотивы, сюжеты о жизни в старину, пожарная тематика. Создаю отдельные фигурки и миниатюры.

Идеи — вокруг нас, хотя придумать образ порой непросто. Перед тем как приступить к лепке, ты должен это выносить, обдумать. Когда рождается идея, её обязательно нужно воплотить. Если этого не происходит — нет времени, надо делать другую работу, — вдохновение уходит, и его просто не будет. Как ум притупляется, если его не тренируешь, как пальцы у музыканта перестают слушаться, если он долго не играл, так и вдохновение: если не воплощаешь идею, которая в тебе рождается, оно умирает. Важно творить, пока ты горишь этой идеей. Даже если хорошо запомнил все детали задумки, спустя время, когда вдохновение уходит, уже не получится выполнить работу так, как если бы оно присутствовало — ты не горишь этим.

Бывают и сложности в работе, но, наверное, нет такой профессии, в которой не встречалось бы сложностей. Как, допустим, сделать скульптуру балерины — хрупкой девушки на тоненькой ножке, — чтобы она стояла и не упала, не поломалась? Глина имеет очень интересное свойство, его называют «память». Если вы согнули, а потом выпрямили кусочек, то в печи под действием высокой температуры он согнётся — пусть не в такой степени, как было изначально, но согнётся. И вот вы обжигаете скульптуру, и, находясь на пике температурного режима, тоненькая палочка, на которой всё держится, упадёт либо вправо, либо влево. Нужно так всё рассчитать, чтобы эта скульптура осталась стоять.

Мне также нравится старина и старинные вещи — не потому что это антиквариат, они сами по себе красивые. Поражаешься, сколько человек прикладывал труда, чтобы это сделать, чтобы это осталось в поколениях. Сегодня у нас всё одноразовое — начиная с автомобилей и заканчивая посудой. От бабушки моей супруги нашей семье достались предметы старинной мебели: зеркало, комод. Когда их отреставрировал, увлёкся этим. Затем знакомые отдали не нужные им старинные шкафы — занялся и их реставрацией. Это второе моё увлечение после глины.

Однажды мне в руки попало старинное зеркало, и я сказал отцу Олегу Хижнякову: «Смотрите, готовый киот для иконы». Он согласился. Сегодня отреставрированная рама-киот украшает храм Святого Духа.

Никогда не делаю этого на заказ: очень трудоёмкое занятие, которое требует много материалов и времени. Для того чтобы очистить дерево, снять старую краску, на один шкаф уходит примерно десять литров нашатырного спирта. Реставрация занимает около полугода. Можете себе представить, какое это «счастье» — полгода дышать нашатырным спиртом! Если у мебели не хватало каких-то фрагментов, приходилось это всё вырезать на коленке с помощью простого ножа и напильника, без какого-то специального оборудования. А представьте, сколько времени уходило на такой шкаф у того, кто его создал!

Украсить свой родной город в силах каждый

Мне нравится моя сегодняшняя жизнь. Оглядываясь назад, задаюсь вопросом: было бы это всё, если бы тогда в пожаре не потерял зрение? Решился бы я так круто поменять свою жизнь? Всё, что ни происходит, — к лучшему. Бог подтолкнул к тем переменам, на которые я сам никогда бы не решился.

Сегодня моя связь с пожарной охраной не прервалась: остались друзья — бывшие коллеги, которые по сей день несут службу. Иногда они просят выполнить те или иные работы, скульптуры на пожарную тематику.

Стараюсь украшать мир вокруг. У себя на доме я прикрепил номерную табличку, выполненную из шамота под старину. Ещё одну сделал товарищу. Планирую, как потеплеет, изготовить архитектурные элементы из шамота и украсить ими двор. Ещё хочу попробовать изготовить керамические элементы для печей по типу изразцовых, бывших в старину. Когда-то нашим предкам, бабушкам и дедушкам, нравились такие камины и печи. Наверняка они бы понравились и современным жителям Славянска.

Сегодня всё вокруг обыденное: строгое, минималистичное. Витрины нынешних магазинов безбожно портят архитектуру. А посмотреть на старые фотографии — какие раньше были вывески, таблички с названиями улиц, фонари! Как это всё было интересно выполнено! В нашем городе столько керамистов, художников — каждый ведь мог бы чем-то украсить свою улицу, свой родной город! Неравнодушных людей в Славянске живёт немало: есть у нас парк «Мрія», люди пытаются его украсить, принести что-то красивое и посадить. Задумок у меня много. Хотелось бы больше сделать для каждого храма и украсить наш родной город.

Записала Мария Цырлина

В конце прошлого года настоятель Николаевского храма села Петровка Вторая протоиерей Алексий Попов, в течение нескольких лет собирающий материалы о святой исповеднице Наталье Модестовне Фредерикс, в ответ на очередной запрос получил из архива МВД по Архангельской области в городе Петрозаводске Республики Карелия РФ сообщение о том, что сохранилось личное дело заключённой Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) под номером 4463. Значимость найденного материала состоит прежде всего в том, что он касается непосредственно святой исповедницы.

Кроме того, из тысяч личных дел соловецких заключённых сохранилась лишь малая часть, поскольку в советский период власти активно уничтожали их ради сокрытия следов своих преступлений. Хочется выразить огромную благодарность и признательность родственнице Натальи Модестовны — Елене Анатольевне Парфёновой (Фредерикс), без чьей помощи у нас не было бы возможности получить копию дела, ведь подобные материалы предоставляются исключительно родственникам заключённых.

Жизнь на семи листах

Личное дело № 4463 состоит из семи листов. В него входят: выписка из протокола Особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 сентября 1924 года с постановлением о заключении Натальи Модестовны Фредерикс в концлагерь сроком на два года, регистрационная карточка гражданского заключённого из Кемперпункта (Кемский пересыльный распределительный пункт), регистрационная карточка примет заключённого с описанием внешности и одежды Натальи Модестовны.

Наиболее важными представляются два документа. В справке 1-го отделения Соловецких лагерей управления СЛОН ОГПУ на заключённого, которая заменяла личное дело, содержатся сведения общего характера: кем, когда и по каким статьям была арестована, когда прибыла на Соловецкие острова, какую работу выполняла в лагере, оценки поведения и труда, а также общий отзыв о заключённом. Второй не менее важный документ — акт о смерти святой исповедницы, благодаря которому мы точно узнали время её праведной кончины.

Теперь подробно о каждом из перечисленных документов.

Арест

Из жизнеописания исповедницы известно, что она была членом двадцатки петроградского Сергиевского собора на Литейном проспекте и членом Спасского братства, за что была приговорена особой коллегией ОГПУ по статьям 67, 69, 73 УК за контрреволюционную деятельность к заключению сроком на два года с отбыванием наказания в Соловецком лагере особого назначения.

Арест состоялся 3 февраля 1924 года, и вплоть до 26 сентября, когда был вынесен окончательный приговор, Наталья Модестовна находилась в исправительном доме предварительного заключения на улице Шпалерной.

1 октября 1924 года она прибыла Кемский пересыльный распределительный пункт, о чём свидетельствует регистрационная карточка. Пересыльный пункт находился в бывших казармах и складах, построенных английскими войсками в период Гражданской войны. По свидетельству заключённых, это было ужасное место. За колючей проволокой и высокими заборами стояли длинные деревянные бараки, везде царила антисанитария, заключённые буквально по колено утопали в грязи.

Среди всего этого хаоса и беспорядка находился кое-как построенный деревянный женский барак, разделённый переборками на несколько небольших отсеков. Первая комната была обустроена под кухню, во второй вдоль стен стояли лавки для отдыха заключённых, — здесь они проводили почти целый день. Третья комната была самой большой, но в то же время и самой тесной. Никакого отопления, естественно, не было, кроме маленькой буржуйки, находившейся на кухне.

Наталья Модестовна прибыла к Кемперпункт в самом конце навигационного сезона, когда морем ещё можно было доплыть до Соловецких островов. Со всех концов СССР осуждённых отправляли сюда, чтобы затем перевезти на Соловки.

Из личного дела следует, что святая исповедница прибыла в СЛОН 25 октября 1924 года, после чего её определили в первое отделение лагеря, где была сконцентрирована основная масса заключённых. Размещалось оно в стенах монастыря, в кремле. Женщины содержались в отдельном бараке, расположенном в бывшей монастырской гостинице. Этот барак сохранился до наших дней. На первом этаже сейчас живут трудники монастыря, а на втором — жители посёлка Соловецкий, к обители никакого отношения не имеющие.

Без ропота и жалости к себе

По свидетельству писателя Бориса Николаевича Ширяева, сперва Наталья Модестовна работала на кирпичном заводе в двух километрах от монастыря. Здесь занималась формовкой глины. Излишне говорить, что это совсем не женская работа, тем более непривычная для представительниц высшего общества, в котором выросла и провела свою жизнь святая исповедница.

В личном деле заключённого в графе «Какую работу выполнял и выполняет в настоящее время в лагере» сказано: «на общих работах», «дневальная». По воспоминаниям соловецких узников, тех, кто находился на общих работах, как правило, отправляли на кирпичный завод. Позже, по свидетельству опять же Бориса Николаевича Ширяева, исповедница была уборщицей-дневальной в камере женского барака, что полностью подтверждается личным делом.

Выполняя столь тяжёлую, непосильную для её возраста работу, исповедница сохраняла самообладание и внутреннюю дисциплину, которые она выработала в течение всей своей жизни. Именно эти качества спасли баронессу от издевательств и унижений. Наталья Модестовна не показывала своей несомненной усталости, работала, до конца выполняя дневную норму, а вечером долго молилась, стоя на коленях перед маленьким образком.

В личном деле в графе «Труд» записано: «К возложенным обязанностям относится хорошо и добросовестно, поведение отличное, дисциплинирована»; в графе «Общий отзыв»: «Поведение примерное, труд хороший»; в графе «Отметка о дисциплинарных взысканиях»: «Не подвергалась». Таким образом, став каторжницей, Наталья Модестовна приняла свою участь как крест, который следует нести без ропота, жалоб и жалости к себе, без сетования и слёз, не оглядываясь назад.

Хочется отметить, что воспоминания Бориса Николаевича Ширяева (глава «Фрейлина трёх императриц» в книге «Неугасимая лампада») и личное дело заключённой совпадают полностью. Обращаем на это особое внимание по той причине, что писателя любят обвинять в приукрашивании фактов, тем самым ставя под сомнение их правдивость. В данном случае мы видим, что исторические документы и мемуары участника и очевидца исследуемых нами событий ни в чём не противоречат друг другу.

Последние дни баронессы

Вместе с личным делом в архиве хранится фотография Натальи Модестовны Фредерикс, сделанная в Соловецком лагере. Там имелся фотограф, и каждый желающий, в том числе из заключённых, за умеренную плату мог сделать фото и отправить его домой родственникам.

Теперь мы располагаем уже 22 фотографиями баронессы, начиная с детских лет и заканчивая последним прижизненным снимком, сделанным в промежутке между декабрём 1925 года и серединой марта 1926-го. На нём святая запечатлена в форме медицинский сестры, то есть в период своего последнего служения на пользу ближним.

На этом фото мы видим умиротворённое и величественное лицо Натальи Модестовны, исполненное надежды и упования на Промысл Божий. В то же время, несомненно, видны и её жизненный стержень, сильный характер, выработанные воспитанием и годами служения Богу и людям. Благодаря своей стойкости и одновременно кротости баронесса смогла сохранить себя и не сломаться под бременем тяжких испытаний.

Из Акта — свидетельства о смерти Натальи Модестовны Фредерикс — следует, что кончина наступила 30 марта 1926 года вечером в 20:30. Причина — сыпной тиф. Похоронили исповедницу на бывшем монастырском кладбище, находившемся неподалёку от женского барака. Оно было разрушено в 1930-е годы, а на его месте построен военный госпиталь. Это здание сохранилось до нашего времени. На первом этаже находятся поселковая администрация, полиция и библиотека, на втором — больница и аптека.

Воспоминания Александры Анзеровой — сокамерницы Натальи Фредерикс

В завершение хочется привести ещё одно недавно обретённое свидетельство о Наталье Модестовне Фредерикс — соловецкой заключённой Анны Сергеевны Арсеньевой, опубликовавшей под псевдонимом «Александра Анзерова» две книги воспоминаний: «Из страны безмолвия» и «У Белого моря». Впервые они вышли в свет на немецком языке в 1936–1938 годах, а на русский язык были переведены в 2021-м и изданы в августе того же года Соловецким монастырём в девятом томе серии «Воспоминания Соловецких узников». Важность и ценность этого свидетельства состоят в том, что Анна Сергеевна работала вместе с Натальей Модестовной во время эпидемии в тифозном бараке. Приведём из него наиболее интересные фрагменты.

«Зима 1925/26 года принесла много жертв. В декабре появились первые известия о заболевших брюшным тифом. Пожилая баронесса Ф. и я попросили разрешения ухаживать за больными и, получив его, отправились в тифозный изолятор. У нас с баронессой Ф. не было ни единой свободной минуты. Ночью одна из нас полностью одетая ложилась спать, а другая вела ночное дежурство. Работать приходилось в полном смысле не покладая рук. По нашим рукам и по стенам ползали вши, против которых мы были просто бессильны. В помощь нам была приставлена только одна женщина, она мыла пол и посуду. Кроме неё, нам никто не помогал в этой тяжёлой и опасной работе. Каждые три часа мы должны были промывать горло пациентов раствором глицерина для предотвращения образования язв. Некоторые сопротивлялись, не понимая в бреду, зачем им это надо. С криком и кулаками они отталкивали нас, не давая помочь себе. Я никогда не забуду трёх первых больных, которые лежали вместе в одной комнате. Одним из них был австрийский врач, другим молодой карманник, а третьим епископ. Епископ Агапит, наш первый пациент, поправился и в стабильном состоянии был переведён в свою камеру. Он часто посещал нас, а когда лагерь погружался в сон, он пробирался в лазарет к умирающим и отпускал их грехи.

Прошло три месяца, но эпидемия в лагере не утихла, больше того, она распространялась всё дальше и дальше. Однажды утром, в середине марта, баронесса Ф. не смогла встать с кровати. В полном бреду она никого не узнавала. Два дня спустя на её теле появились жуткие красные пятна. Я помню только первый день её болезни, потому что на второй заболела сама. Тиф обычно длится восемнадцать дней. Лихорадка ведёт либо к выздоровлению, либо к смерти. Ночью к нам пришёл епископ Агапит, который причастил нас. Буквально через несколько часов после этого баронесса умерла».

Евангельски праведной была жизнь Натальи Модестовны Фредерикс. Блаженной, причастной Божественных Таин была и кончина исповедницы. Всё вышесказанное, а также другие материалы о ней, свидетельствуют о её святости, которую она явила и своим жертвенным подвигом, положив душу свою за друзей своих и явив ту любовь, больше которой нет.

В 1981 году архиерейским собором РПЦЗ Наталья Модестовна Фредерикс была прославлена в Соборе новомучеников и исповедников Церкви Русской. Молитвенно желаем и надеемся, что в скором времени её имя будет включено также в месяцеслов нашей Церкви.

Читайте также:

Святые нашего края: исповедница баронесса Наталья Фредерикс

Исповедница Наталья фон Фредерикс: житие в письмах

Репрессированные священнослужители, монашествующие и миряне Горловской епархии

Православным горловчанам горячо полюбились произведения харьковского композитора Майкла Азовских «Величит душа моя Господа», «Ектения на литии № 2», «Просительная ектения № 3», «Малое славословие № 1», «Ныне отпущаеши» обр. стилизации знаменного распева, «Свете тихий № 2», которые звучат за богослужениями в Богоявленском кафедральном и Николаевском архиерейском соборах Горловки. Недавно на вечере колядок молодёжный архиерейский хор кафедрального собора исполнил его рождественскую песню «Коляд, коляд, коляда». Песнопения композитора можно услышать в приходах разных городов Украины, России, Белоруссии, Болгарии, Сербии.

Как рождается музыка? С кем советоваться, когда пишешь собственные церковные произведения? Какие трудности встречаются на этом пути? Что и кто влияет на творчество композитора? Церковный композитор, дирижёр-хормейстер Майкл Азовских раскрывает секреты своего мастерства.

Заветная мечта

В семь лет я пошёл в обычную районную школу, однако во время обучения родители обнаружили у меня творческие способности — музыкальный слух, умение петь и запоминать песни наизусть. После первого класса меня перевели в Харьковскую среднюю специализированную музыкальную школу-интернат, которую я окончил в 2013 году по специальности «Хоровое дирижирование».

В музыкальной школе я начал ходить на курсы композиции к педагогу Людмиле Фёдоровне Шукайло, заслуженному деятелю искусств Украины. За это время написал пару фортепианных пьес и несколько детских песен. Принял участие в конкурсе композиторов, который проводился в нашей школе, и стал лауреатом второй степени. После окончания школы я поступил в Харьковскую государственную академию культуры и хотел вообще завязать с композиторской деятельностью, так как относился к этому делу любительски.

На втором курсе академии я стал жалеть, что не пошёл на композиторский факультет. Сейчас это так и остаётся моей заветной мечтой. Второе образование у нас платное и очень дорогое, на него у меня уже нет ни средств, ни времени. В годы обучения академии композицией я занимался самостоятельно, занимаюсь ею по сей день. В академии культуры я получил квалификацию дирижёра-хормейстера с дипломом магистра.

В храм я ходил просто петь

Псевдоним Michael Azovskih (в русском варианте Майкл Азовских) был придуман ещё до того, как я начал писать духовную музыку. Свои первые сочинения я нацеливал на зарубежную аудиторию. Моё настоящее имя — Василий Сергеевич Борисенко.

Мои родители были неверующими, поэтому впервые в церкви я побывал в школьные годы, когда в составе хора мальчиков и юношей отправился на экскурсию по достопримечательностям Ростова-на-Дону. В этом городе мы принимали участие в хоровом фестивале, дали несколько концертов. Это был 2006 или 2007 год — точно не скажу. Помню, как впечатлила меня внутренняя красота православного храма, его изящное убранство и роспись.

Самостоятельно в храм я пришёл только в восемнадцать лет, когда регент харьковского прихода преподобного Алексия, человека Божия, Елена Борисовна Батожская искала певчих. Настоятелем в то время был священник Иоанн Левчук, а Елена Борисовна регентовала в этой церкви до 2015 года.

С чтением церковнославянского текста у меня были большие проблемы: я часто ошибался при пении, а периодически и вовсе молчал. Были даже моменты, когда отец Иоанн сердился на нас из-за нашего неразборчивого и невнятного пения. Прекрасно помню, как Елена Борисовна уговаривала меня остаться петь, говорила о том, что у меня всё получится и что все с чего-то начинают. Вникать в премудрости клироса мне пришлось больше двух лет. Несмотря на все эти трудности, я стал ходить в церковь. Там я просто пел, но благодаря этому пришёл к вере и начал писать церковные произведения.

Первое духовное сочинение

В хоре академии меня познакомили с невероятно широким репертуаром шедевральной духовной музыки. А спустя три месяца я написал своё первое духовное сочинение — Херувимскую песнь № 1.

Весной 2015 года Елена Леонидовна Заверуха, преподаватель дирижирования нашей академии, пригласила меня петь в хоре Покровского мужского монастыря города Харькова.

Если бы я не попал в хор, скорее всего, не стал бы тем, кем я являюсь сейчас, потому что в то время композицией увлекался больше как музыкант-любитель и вообще не собирался подходить к этому делу профессионально. Когда я начал петь в Покровском мужском монастыре, занятие композицией взлетело, словно ракета на орбиту. Сейчас я не представляю свою жизнь без церкви, пения на клиросе и моей творческой деятельности.

Музыка для литургии — тоже общее дело

Для меня Божественная литургия — самое важное церковное богослужение, так как на ней мы причащаемся Святых Христовых Таин. Евхаристия даёт нам возможность соединиться с Богом, вкусив Кровь и Плоть Спасителя, чтобы спасти душу и наследовать вечную жизнь. Множество моих песнопений было написано именно для этого богослужения. За годы обучения в академии их вышло пять, первое — Ор. 1 «Литургия № 1».

Многие задают мне вопрос: нужно ли какое-то специальное разрешение для исполнения моих произведений? Никакого разрешения не нужно, разрешаю даже брать мои сочинения и корректировать — писать переложения или обработки под свои хоровые составы. В этом плане я стараюсь вести себя максимально демократично. Раньше я выпускал по несколько редакций одного и того же сочинения, но потом это делать прекратил: разнообразие вариантов сеет путаницу.

Для обычного церковного хора доступны далеко не все мои произведения. В последнее время стараюсь писать и для малых хоров, но вообще люблю сочинять музыку для крупных составов. Связано это с тем, что с детства пою в больших профессиональных хорах, хожу на концерты симфонической музыки — как следствие, у меня сформировалась широкая и богатая музыкальными средствами выразительности гармоническая палитра. Иными словами, при написании музыки я мыслю масштабно.

«У тебя хорошо получается, пиши дальше!»

Однажды я принёс своё первое церковное песнопение, Херувимскую песнь № 1, на спевку в Покровский монастырь. После спевки Юлия Гольцова, которая тогда руководила хором, подошла ко мне и сказала: «У тебя хорошо получается, пиши дальше!» С тех пор я стал писать и приносить партитуры на спевки.

Мои первые работы не всегда получали одобрительные отзывы со стороны певчих. В храме преподобного Алексия, человека Божия, я пел в квартете и не имел чёткого представления о хоровой фактуре и её органике. Было даже время, когда регент или певчие хора мне говорили, что и как нужно написать, а где стоит изменить порядок голосов. Юлия всячески мне помогала: буквально «ковырялась» в моих партитурах, старалась брать мои произведения чуть ли не на каждый концерт.

Останавливаться на духовной музыке я не намереваюсь, хотя это самое любимое, что есть у меня в композиторской деятельности. Я пишу и светские произведения — фортепианные пьесы, сочинения для фортепиано, песни для хора. Есть наброски первой симфонии, но, к сожалению, мне не хватает познаний в оркестровке, чтобы её дописать. Есть большое желание осилить эту отрасль музыкального искусства и в дальнейшем писать произведения уже для оркестра. Также я рассматриваю вариант писать ещё и электронную музыку.

Единомышленники во взглядах на музыку

Были в моей жизни люди, которых смело можно назвать идейными вдохновителями. Я до сих пор консультируюсь со своими наставниками. Первой была Юлия Гольцова, о которой я уже говорил.

Второй человек, который наставил меня на путь истинный, — Юлия Воскобойникова. Мне показалось, что поначалу она довольно скептически отнеслась к моим пробам написания духовной музыки. Из себя я ничего толком не представлял, был обычным студентом-хоровиком, как и все остальные. Потом она что-то увидела во мне: то ли хороший потенциал, то ли что-то ещё — не знаю, мне сложно сказать. Тем не менее, она меня всячески наставляла в написании церковной музыки, подсказывала, старалась помочь всем, чем только могла.

Юлия корректировала мои партитуры, предлагала литературу, присылала аудиозаписи, демонстрировала примеры. Помню, как я приходил к ней в класс и ждал окончания её индивидуальных занятий по дирижированию, чтобы потом вместе обсудить написанное. Премьеры моих сочинений «От юности моея» и «Да исправится молитва моя (№ 3)» на концертах состоялись в исполнении её хора.

Третья личность, которая повлияла на моё творчество, — доброй души человек Вячеслав Геннадьевич Бойко. Он не просто наставлял меня, а показывал пример. Его замечательный хоровой репертуар, в особенности духовной музыки, сильно повлиял на мою творческую деятельность. Помню, как впервые познакомился с Гречаниновым и его «Страстной седмицей», как в первый раз услышал музыку Шведова. Совершенно с иной стороны посмотрел на творчество Архангельского, Рахманинова.

Вячеслав Геннадьевич помогал своим студентам чем только мог: заступался и защищал, отстаивал их позицию. Помню, как принёс ему свой концерт, он послушал и сказал: «Это неплохо, Василий, но поработай над ним ещё!» Это было, когда я только пробовал писать духовные концерты.

Когда наш хор в 2017 году пригласили на фестиваль в Днепр, стоял вопрос о выборе подходящей колядки. Я предложил Вячеславу Геннадьевичу свою обработку «Добрий вечiр тобi». Он одобрил и сказал принести ноты. Я распечатал и склеил все 50 экземпляров. Не знаю, что говорили зрители, но хору она очень понравилась. Когда её исполнили на фестивале, многие просили ноты.

Вячеслав Геннадьевич познакомил меня с Николаем Анатольевичем Цололо — потомственным регентом, известным харьковским композитором и аранжировщиком. Личной встречи у нас не было, но мы часто переписывались и созванивались, обменивались мыслями и обсуждали многие вопросы. Цололо старался мне объяснить, чего не должно быть в произведениях. Его не устраивало то, что я был слишком вольным человеком, писал музыку так, как сам считал нужным. Возможно, поэтому мы с ним не сдружились как композиторы.

Мои наставники — мои единомышленники во взглядах на культуру и, в частности, на музыку. В чём-то мы можем с друг другом не соглашаться, но, тем не менее, легко находим общий язык и общие темы для обсуждения.

У меня есть целая семья коллег — композиторов церковной музыки, с которыми меня судьба свела в социальной сети «ВКонтакте». Мы даже создали свою группу «Союз духовных композиторов», в которой публикуем свои песнопения.

Не потерять смысл молитвы

Предложить что-то новое в церковной музыке у меня вряд ли получится. Новая музыка, назовём её так, которую предлагают современные авторы, мало где приживается. Как по мне, лучше всего написать сочинение в какой-нибудь старинной древнерусской традиции — как, например, мы видим у Геннадия Лапаева, монахини Иулиании (Денисовой), Игоря Сахно. Или можно написать литургию на византийскую тему с использованием древних и старинных распевов — вот это было бы поистине здорово и интересно!

Считаю недопустимым в церковной музыке использование полифонии и введение музыкальных инструментов. Из-за полифонии теряется разборчивость текста и смысл молитвы, а введение музыкальных инструментов не соответствует всем жанрам и канонам православного богослужения.

Из авторов церковной музыки мне больше всего по душе композиторы так называемого нового направления, к которому относят Гречанинова, Чеснокова, Кастальского, Никольского, Рахманинова, хотя у них далеко не всё можно послушать и далеко не все их произведения будут полезными для богослужения. Духовную концертную и богослужебную музыку нужно уметь различать. Какого-то конкретного композитора, с которого бы я брал пример, назвать не могу.

Быть в душе романтиком

Для меня творчество — это всё, что человек может сделать сам: написать песню, приготовить изысканное блюдо, слепить из глины изящную вазу, станцевать на сцене, написать стендап-комедию.

Мне очень сложно сказать, откуда я черпаю вдохновение. Бывает так, что идея сама приходит в голову. Бывает, что сижу за синтезатором, наигрываю мелодии — и так рождается музыка. А бывает, что музыку получается сочинять на ходу и сразу же записывать её на нотный стан.

Обозначу несколько трудностей, связанных с сочинением церковных произведений. Во-первых, наступают такие моменты, когда нужно на музыку переложить чёткое понимание и смысл духовного текста. Сначала я прочитываю молитву и обозначаю для себя, о чём она. Если мне что-то непонятно — ищу перевод, значение слов или нахожу и читаю историю событий, о которых повествует текст. Пропускаю это всё через призму своего понимания и мироощущения. В конечном итоге на свет появляется то, что каждый может послушать или спеть.

Во-вторых, очень сложно правильно и грамотно организовать форму произведения, причём сделать её такой, чтобы она соответствовала всем канонам и правилам музыкальной композиции. В-третьих, важно выдержать песнопение в одном стиле, чтобы произведение не выходило за рамки своего характера. Помимо темы и идеи также приходится придумывать некую изюминку, которая будет только в этом песнопении, нечто такое, что характеризовало бы мой композиторский стиль.

Многие говорят, что моя музыка очень душевная. Людям кажется, что главные её черты — лиричность и духовность. В написании новых произведений мне помогают молитва, стремление к добру и любовь. Я убеждён: если ты всегда будешь оставаться добрым, идти с Богом и иметь в себе очень-очень много любви — ты станешь непобедимым!

Беседовал Никита Никитюк

Фото корреспондента и из архива автора

Взгляд выхватил эти работы на выставке в Серафимовском храме Славянска — и они навсегда врезались в память. Эти иконы невозможно забыть: не только вы смотрите на них, но и они смотрят на вас. Оказалось, работы Николая Александровича Капиноса есть во многих храмах Славянска, а мозаики, украшающие их, — тоже дело его талантливых рук. Свой дар художника и иконописца Николай получил от Бога, нигде этому не учившись, и теперь в благодарность служит им Господу. Мы поговорили с художником о секретах мастерства и о том, что самое главное в работе иконописца.

Божий дар

Родился я и вырос в Славянске. Мои родители прошли непростой жизненный путь: раскулачивание, голод, Великую Отечественную войну. Отец был радистом, мать — медсестрой. После они отстраивали разрушенную войной страну.

Рисовать я начал в детстве. Нигде этому не учился. Откуда-то это пришло само. Закончил энергостроительный техникум, затем призвали в армию. Там оформлял кабинеты и написал первые пейзажи, получив в подарок от офицеров кисти и краски.

После армии работал художником на «Славкурорте» при территориальном совете управления курортами Донецкой области. Мы набирали мозаику из смальты — наружную, и из стекла — внутри помещений, в корпусах санаториев Донбасса до самого Мариуполя. Тогда это было модно. Позднее перешёл в группу эстетики завода «Химпром», год работал на Славянской карандашной фабрике художником. С кистью и карандашами не расставался в то время.

Если садился за работу, было твёрдое убеждение, что её сделаю. Непонятно откуда появлялись уверенность и понимание, что надо делать. Моим детям и внукам передался талант: сын рисует, внучка учится на скульптора.

Заочно окончил народный университет имени Крупской в Москве: получал задания, рисовал и отсылал работы на рецензию. В основном приходилось учиться самому, искать, читать литературу. Учился рисунку у известного художника Юрия Григорьевича Савченко: уже взрослым пришёл к нему на занятия в дом пионеров.

В 1990-х началось кооперативное движение. Мы с товарищем создали кооператив и одними из первых занялись производством славянской керамики с подглазурной росписью. Создавали вазы, сами разрабатывали модели, лепили, резали и запускали их в производство. Понемногу от нашего цеха научились все — весь город стал писать вазы. Плагиат наступал на пятки. Мы начали выпускать сервизы, затем перешли на группу садовых скульптур — их тоже начали делать первыми. Приходилось создавать всё новые и новые вазы, сервизы, цветочные кашпо, садовые скульптуры. Наш кооператив развивался и стал малым предприятием.

В то время я написал первую икону. Подарил её Воскресенскому храму на «Славкурорте», прихожанином которого был с 1991 года.

Скупил все книги в иконной лавке, прочёл и пришёл к вере

Как я пришёл в Церковь? С нами работал один человек, который настойчиво уговаривал идти в храм, но у меня внутренний протест брал верх. Однажды, проезжая вечером мимо Воскресенского храма, решил туда зайти — и увидел множество книг на полках иконной лавки. А у меня была страсть к чтению. Я скупил все книги — каждой по одному экземпляру, и начал читать.

Перед этим на меня произвела большое впечатление одна книга, купленная на рынке. Это была беседа буддийского учителя с учеником. Учитель рассказал ему притчу: журавль летел с юга и сел у колодца испить воды. В колодце жила лягушка. Она спросила журавля: «Где был, что видел?» Он говорит: «Летал много, видел много воды — моря, океаны». Лягушка спрашивает: «А как это — много? Как два моих колодца?» — «Нет, больше». — «Три? Четыре?» Журавль так и не смог ей объяснить. Она мерила всё тем, что её окружало, и не желала выйти за черту колодца, чтобы увидеть остальной мир.

Так и мы живём в ограниченной реальности и не хотим заглянуть за горизонты нашей жизни, будней, забот, не желаем думать о том, что где-то есть нечто большее — духовный мир. И я задумался: для чего сам себя ограничиваю, запрещая себе узнавать о чём-то? А вдруг там что-то есть? Начал интересоваться православием: читал, читал — и пришёл в Церковь. Люди приходят к вере по разным причинам. Кого-то приводит болезнь, какое-то несчастье. Я пришёл через ум. Раскрыл православные книги, а там — о другом смысле жизни, о любви как жертве, о воскресении и жизни после смерти. Задумался обо всём прочитанном, зашёл в церковь и больше оттуда не выходил.

Мозаики, аналогов которым в городе нет

Воскресенский храм на Славкурорте в 1990-х только начинал восстанавливаться — в советские годы были разобраны купол и колокольня, здание церкви не ремонтировалось. Мы, прихожане, помогали священникам, возводили колокольню и выполняли другие работы.

В 2000-х мы с напарницей Натальей вдвоём выложили на стене храма большое мозаичное панно «Воскресение Христово». Трудились над ним три года. Почему этот процесс такой трудоёмкий? Вместо дорогостоящей смальты мы использовали керамику. Каждый кубик мозаики, вставленный в раствор, со стороной всего шесть миллиметров изготавливался собственноручно, обжигался в высокотемпературных печах, красился. Это очень кропотливое занятие.

На вратах при входе в церковный двор, на арке — тоже наши работы: мозаичные иконы Господа Иисуса Христа и Божией Матери. Эти многоцветные работы стали знаковым событием для нашего города. Кроме нас в городе таким больше никто не занимался.

Ещё одна наша мозаика находится в Николаевском храме Ямполя — образ Николая Чудотворца высотой полтора метра. Мы постарались выписать камушками даже волосы! Издалека наши работы выглядят как написанные. Лишь вблизи можно рассмотреть, что всё собрано из мельчайших кубиков.

Сейчас мозаикой уже не занимаюсь: мой цех не работает, а кроме меня никто керамическую мозаику не производит. Заказывать же смальту — слишком дорого.

Чудо великомученика Пантелеимона

Однажды один человек попросил написать икону. Это был Почаевский образ Божией Матери. Получилось, вдохновило, и я начал писать иконы на заказ и просто для души. Бывает, смотришь на фотографию какого-то образа в интернете, и хочется его написать. Тогда сажусь за работу. Делаю это всегда с молитвой. Обязательно читаю тропари тем святым, образ которых собираюсь написать.

Основательно написанием икон занялся в 2014 году, когда в мой цех прилетели осколки снаряда, был повреждён трансформатор. Я был уже не в том возрасте, чтобы начинать сначала, да и финансов для восстановления цеха не было.

Много дарил икон храмам. Дома у меня мало работ. На выставку в Серафимовский приход смог привезти всего четыре. Остальные — в храмах, частных коллекциях. Уже написано более семидесяти образов.

С одной из первых моих икон, святого Великомученика Пантелеимона Целителя, связано чудо. Когда уже была закончена работа над ней, у моей супруги диагностировали рак. После анализов настало время ехать в клинику за результатами, чтобы узнать окончательный «приговор». Жена плачет, ноги ватные. Я, как мог, молился Господу всё это время и пообещал подарить эту икону храму. Приезжаем в больницу, а там говорят: «У вас никакого рака нет». Сегодня эта икона находится в Серафимовском храме Славянска. Для этой церкви я написал и другие образа.

Иконы Серафимовского храма Славянска, написанные Николаем Капиносом

Иконы «небесные» и «земные»

Пишу в стиле реализма. Мне он ближе, чем каноническая иконопись. С одной стороны, канонический стиль вернее, он более «небесный», а реализм — земные образы и линии. С другой стороны, канонов очень много — новгородский, византийский… Преподобный Серафим Саровский молился у иконы Божией Матери «Умиление», написанной не в каноне, и почил, стоя на коленях перед ней. Хотя изображение Богородицы на ней близко к реализму, она признана чудотворной. Совершаются чудеса и у икон, напечатанных на бумаге, написанных в разных стилях.

Писать предпочитаю на липовой доске. Она мягкая и мало поддаётся растрескиванию. Чтобы этого вообще не происходило, сзади делаю хвостовики из дуба. С течением столетий липовые доски тоже могут рассыхаться, но не так сильно, как, например, сосна, хотя её меньше трогает шашель. Липу же приходится пропитывать, специально обрабатывать. Мне попадались работы, написанные на кипарисе — иконы на тяжёлых досках, писанные на Афоне. Этот материал очень упругий. У нас, к сожалению, нет возможности делать доски из кипариса. Материал для моих работ заказываю в Киеве, там делают хорошие липовые доски.

Много реставрирую икон — люди приносят, просят. В основном это образа XIX века в плохом состоянии. Порой реставрация иконы — дело такое же трудоёмкое, как и написание нового образа. Недавно мне попала в руки Казанская икона Божией Матери 1898 года, напечатанная на тиснённом металле. Образ пришлось практически полностью переписывать: икона была обожжена, краски стёрлись, ликов не было видно. Радует, что люди просят восстановить такие иконы. Не просто хранят старинные образа у себя дома как реликвию, а хотят молиться, взирая на образ.

Реставрация икон XIX века

Дело всей жизни

Писать икону не менее сложно. На это уходит месяца два, а когда была ещё и основная работа в цеху, на один образ уходило около года. Подготовка доски занимает очень много времени. Уже месяц готовлю основу для двух икон. Одна из них — будущий образ святителя Нектария Эгинского. Это замечательный старец и чудотворец, в 2020 году отмечалось столетие с момента его кончины. Он исцелял даже от рака.

Доска обрабатывается особым образом для того, чтобы она никогда не подвергалась разрушению. Несколько раз пропитывается, её тыльная часть покрывается лаком. Затемняются торцы, лицевая сторона закрашивается фоном. На лицевую часть наклеивается паволока — специальная ткань. В несколько слоёв наносится шпаклёвка. Потом эта шпаклёвка полируется до подобия стекла, чтобы она стала идеально ровной и гладкой. Всё вместе вскрывается лаком, ещё раз пропитывается. Если необходимо, наклеивается позолота, на неё также наносится лак. Полируется, снова наносится слой лака. После каждого этапа подготовки доска должна полностью высохнуть. Лишь после всех этих работ можно приступать к написанию образа.

Самое главное в работе иконописца — молитва, зрение и любовь к своему делу. Материалы, от доски до лаков и красок, стоят сегодня очень дорого. Сегодня мне 65 лет, я пенсионер. Покупать материалы для работы приходится в долг. Написание икон на заказ едва покрывает эти расходы. Сегодня приходы бедствуют и не в состоянии платить за иконы много. Из других сложностей — нет отдельного помещения для работы. Пишу дома, жена страдает от запаха лаков, а мне без лака никак. Но писать иконы люблю и вижу, как эта любовь приносит свои результаты. Без иконописи не мыслю своей жизни.

Фото Юлии Киркач и из архива автора

Беседовала Мария Цырлина